Конец иллюзиона

«Всегда помни, что толпа, рукоплещущая твоей коронации — та же толпа, которая будет рукоплескать твоему обезглавливанию. Люди любят шоу.» (Терри Пратчетт)

На постаменте перед огромной дверью стоит растрепанный фокусник с оборванными рукавами. Перед ним стоят с настороженными лицами священник с лопатой, леди Барток и двое американских мальчишек. На поляну стремительным шагом вылетает адвокат, за ним ковыляет этнограф, поддерживаемый русским. Все в сборе.

Закладка Постоянная ссылка.

72 комментария

  1. Поза Асмодея неуловимо меняется на более эффектную. Он поочередно ловит взгляды всех возможных слушателей и, убедившись в их внимании, начинает рассказ: 

    — Кто я такой, мисс Барток? Я мог бы обмануть вас. Соврать, что все началось в маленькой английской деревушке, куда однажды приехала удивительно прекрасная женщина. Она покорила манерами и красотой одного из местных… и в положенный срок родила. Далее начались чудеса вроде тех, в которых знает толк отец Томас. В один день наша героиня совершила трюк с исчезновением. Однако в отличие от любого фокусника, который знает свое дело, дама эта так и не появилась обратно. Ее избранник остался с младенцем на руках — и с весьма недовольной женой, которая тут же поспешила укрепить их брак еще одним ребенком. 

    Асмодей обращается к мисс Барток, но следит за реакцией и остальных. Рожденный вне брака ребенок — какой скандал!

    — По правде, все случилось позже, когда оба мальчика подросли. Один из них был благочестивым и послушным. В воскресной школе тебе, юный Шон, должны были ставить таких в пример. Ими всегда умиляются мамы и тетушки, и с той же неизбежностью их ненавидят мальчишки. Второй… второй был хитер и ловок, а более того — умен. Он придумывал новые игры, изобретал новые правила. Если ему чего-то хотелось, он попросту брал это и прятал, чтобы никто другой не мог найти. Мальчику приходилось быть очень изворотливым, ведь младший брат шнырял и вынюхивал, куда это он время от времени пропадает. Так появились его первые трюки, незатейливые, но, тем не менее, весьма действенные. 

    Асмодей вновь делает паузу, чтобы дать публике проникнуться его речью. 

    — Но истина в том, что как-то раз через наш захудалый уголок проезжал знаменитый фокусник. Мы упросили его показать пару трюков, самых простых, с картами и шариками. Все были в восторге и еще долго помнили то представление. Помнил и я, поскольку не сумел успокоиться, пока не повторил каждый его трюк. Вот тогда и начался мой путь.

    Он замолкает, тяжело дыша. Одна рука на трости, другая по-прежнему сжимает стержень зеленого металла. Волосы в полном беспорядке, по лицу блуждает усталая улыбка.

  2. Застав обрывок речи очередного разговора, свидетелем начала которого ему не суждено было стать, Даниэль привычно хмурится. 

    — Что происходит? 

    Он поочередно переводит взгляд с одного лица на другое.

    — Вы видели итальянцев, лейтенанта? — ему казалось, что это более существенно. Необходимо было скорее выбираться отсюда — рана на ноге приносила сильный дискомфорт, да и оборотни наверняка никуда не делись, — Вам что-то удалось узнать о портале? 

  3. Как удачно, думаю я, что появились остальные. Может, у меня и были какие-то внутренние разногласия с вашими методами, но теперь я ужасно рад всех вас видеть, и в особенности вас, Даниэль!
    Как только окончательно двинувшийся от ночных прогулок по лесу Асмодей отвлекается на прибывших, я изо всех сил ударяю его лопатой по ноге, целясь в колено. Хватит с меня этих проповедей, в семинарии наслушался.

  4. Лопата Томаса лишь разбивает зеркало, подобных которому во множестве теперь окружает поляну. Рамы — темно-зеленой патины, стеклянные поверхности сверкают неестественным светом. В каждом зеркале отражается смеющийся иллюзионист.

     — Как грубо, преподобный! Гнев — смертный грех, вам об этом известно?

  5. Даниэль достаточно оправился от шока, чтобы перестать заикаться, но недостаточно, чтобы не перепутать в важный момент язык: 

    — ¿Qué demonios está pasando?! — ошарашено произносит он, отступая на шаг от внезапного взмаха лопатой. Поистине, потрясающие два дня, — Почему?.. — этнограф делает шаг вперед не понимая — то ли отобрать у Томаса лопату, то ли помочь ему, — Не время для драк, нам нужно выбираться отсюда! ¿Qué estás haciendo? Что вы творите?

    Зеркало удивляет его ещё больше. Откуда, чёрт возьми, зеркало?!

  6. Мне приходится зажмуриться и закрыться рукой, чтобы осколки не попали в лицо. А жаль, как-то отстранённо подумал я, хорошо бы получилось.

    — Ложь тоже сомнительная добродетель, господин Асмодей, — парировал я насмешливую реплику фокусника. — А попробовать стоило. Не выношу театральщины, особенно такой мерзкой патетики!

  7. Ложь?.. 

    Так значит, это очередная ловушка?.. 

    Даниэль достает из-за пояса мачете. 
    — Немедленно объясните, что здесь происходит, — жестко говорит он. Верный своим принципам, этнограф никогда в жизни не пошел бы на человека с оружием. Тем более после всего пережитого, после смерти Аделины, после того, как он сам несколько раз чуть не погиб. Но, видимо, сейчас ему нужно было использовать именно такой язык — язык агрессии. Лезвие ножа он ни на кого не направляет, лишь крепко сжимает в руке рукоять мачете в качестве предупреждения. Рука дрожит, но он старается этого не показывать, прижимая её к бедру.

  8.  — Вы хотите знать, почему? — лица в зеркалах кривятся в одинаковых усмешках. — Тогда позвольте мне продолжить свою историю. Расширив репертуар, я отправился покорять соседний город — и был в нем принят! Так начались дни моей славы. Все страна, да что там, весь мир знал мое имя. Мое лицо смотрело с афиш на каждой стене. Однако иллюзионист — жестокое призвание. Конкуренты так и норовят выведать твои секреты, оболгать, разоблачить трюки. Мне случалось быть освистанным, прогнанным со сцены!

    Десятки Асмодеев горестно всплескивают руками, держащими в одной трость, в другой ключ.

     — Как-то раз я зашел в лавку антиквара и наткнулся на удивительную книгу. Сперва я думал, будто в ней описаны трюки. Как фокусник, я был убежден, что никакой магии не существует. Однако я опробовал заклинания — и открыл этот диковинный мир! Мало того, я смог приводить сюда кого угодно. Сколь много людей сгинуло здесь — от холода, голода, и, конечно же, моих милых питомцев!

    Отражения дрожат: иллюзионист смеется.

  9. — Это всё, конечно, очень интересно, но, может быть, начнёте говорить по существу?

    Я стараюсь, чтобы голос звучал насмешливо, но мне действительно интересно, просто жуть, как интересно. Я даже забыл, как замёрз и устал. Запрещённые книги! Заклинания! Так это правда? Я всегда мечтал заполучить хоть один гримуар, хоть и знал, что никогда не хватит духу попробовать. 

    У меня в душе против воли разгорается любопытство. Зря я, пожалуй, пытался его ударить, теперь уже в общем-то и не поговорить спокойно. И не узнать адрес той лавки, и не поболтать у костра, и… О чем я только думаю! Он нас в это и втянул! И женщин! И детей! 

  10. — Господа, — мой голос звучит громче и увереннее, чем обычно, и на этот раз я не перед кем не извиняюсь, — пришло время прервать эти мемуары. 

    Я осматриваю всех, собравшихся на поляне и подсчитываю потери. Четверо погибли, трое ушли, один оказался предателем. В цепочке размышлений складываются все недостающие звенья. Все здесь.

    — Эта дверь — наш единственный путь домой, к своим жизням, прежним или новым, — вытянувшись струной, я не пытаюсь жестикулировать — здесь нет другой двери, чтобы меня могли понять превратно. — Этот человек обманывал нас все это время. Именно он бесцеремонно и бессовестно выдернул сюда каждого из нас.

    Бесцеремонно, бессовестно, нелогично, иррационально, бессистемно, неряшливо, безответственно — я могу долго продолжать эту нить.

    — Он не просто проделал неудавшийся фокус. Он виноват в бессмысленных смертях. 

    Нелепых, бестолковых, неуместных, преждевременных и — снова — бессистемных. У меня появляется ощущение, что сегодня мне впервые в жизни удастся обвинительная речь.

    — А сейчас он забрал из-под нашего носа ключ от этой двери и пытается отнять у нас последнюю надежду. Сражаться с ним привычными вам… нам, — слегка сбившись, я быстро исправляюсь, — способами бессмысленно, но вы… мы можем уничтожить не его, а источник его силы. Книгу, питающую весь этот мир таким, каким хочет видеть его он. Его сердце — Кодекс Умбра.

    Подрагивающими от волнения руками я достаю найденную мной книгу — но не полностью, я все еще не уверен, что все может получиться. Мне столько раз не верили — а теперь нужно, чтобы поверили всего лишь единожды.

  11. Глаза Даниэля хаотично мечутся. 

    …открыл этот диковинный мир…

    …смог приводить сюда кого угодно…

    …много людей сгинуло здесь…

    Всё становилось на свои места. Диковинные звери, флора, которую они ранее не видели, мистический свет, невиданные диковины, существующие вопреки законам физики, абсолютное бездействие со стороны фокусника, показная подозрительность, неожиданный альтруизм… Он хватается одной рукой за голову, будто это могло помочь уложить в ней полученную информацию. Вот, кто экспериментатор! Тот, к кому не возникло и грамма подозрения, тот, о ком он и подумать не смел!.. 

    — Зачем? — произносит он с расширенными глазами, после чего поднимает взгляд на лицо фокусника — одно из, — Зачем?!

  12.  — Один за другим попадали в этот жестокий мир мои враги, — отвечают в унисон отражения. — Один за другим гибли, а я наблюдал. Вы верите в справедливый мир, святой отец? Я — нет. У Фемиды завязаны глаза, помните? Однако у меня развязаны руки.

    Когда Септембер достает книгу, глаза во всех отражениях вспыхивают потусторонним зеленым огнем.

     — Откуда она у тебя? — голоса накладываются друг на друга, создавая дисгармонию. — Ты украл ее!

    Руки со стержнями поднимаются, указательные пальцы направлены на Септембера.

  13. Ему кажется, что никто из присутствующих на поляне не удивлён так сильно, как он. Сморгнув эмоции, он начинает лихорадочно соображать. Действительно, если человек — предатель — какая разница, почему, зачем и для чего?! Не время искать объяснения, не время анализировать, не время разгадывать тайны! Тем более, что Асмодей и не человек вовсе. Он убийца. Сумасшедший психопат.

    — Что нужно делать? — оборачивается он к Неду. 

    Кто бы мог подумать! Чёрные фигуры поменялись с белыми, валет лёг наоборот. Всё перевернулось с ног на голову.

    — Бейте зеркала! — кричит этнограф, — Скорее, разбивайте отражения!

    Чтобы подать пример, Даниэль заслоняет Неда и рукой с мачете делает пас в ближайшее зеркало.

  14. Диас задаёт неправильные вопросы. Какая разница, зачем?! Главное — как!

    Я внимательно выслушиваю Септембера. Если он прав — а он прав, судя по реакции Асмодея, — то книгу надо уничтожить и немедленно! Но…

    — Вы хотите уничтожить единственную в своём роде магическую книгу?! — я не узнал собственный голос.

    Которую я ещё не читал?!! — жалобно добавил я про себя.

  15. По поляне — нет, сцене — разносится стеклянный перезвон. Асмодей хохочет, не в состоянии остановиться. Публика внемлет, иллюзион продолжается. Только тени мешаются, путаются у ног, дергают за одежду, но это ничего. Скоро он всех их разгонит. Скоро все станет так, как должно.

  16. — Другого выхода нет.

    Как никто, я понимаю боль священника. Наверное, поэтому добавляю уже менее уверенно:

    — Возможно, есть другие книги. Лучше.

    Или когда-нибудь будут.

    Мы можем только надеяться.

    — Нужно уничтожить ее, — я достаю книгу целиком и протягиваю ее этнографу, заслонившему меня от глаз фокусника. — Оставьте зеркала, это ему не навредит.

  17. Зеркало действительно разбивается, но вокруг их еще полно. 

  18.  — Подождите! — кричит Асмодей. — Постойте, вы не знаете всего!

  19.  — Святой отец, — отражения обращаются к Томасу, — вы предлагали обмен. Вам по-прежнему нужна эта вещь?

    Ладонь, сжимающая ключ, раскрывается. Становятся видны узоры из мистических символов, покрывающие стержень.

     — Ну так возьмите ее! Возьмите и вернитесь домой! Вы же этого хотели? А мне отдайте мою книгу.

  20. Я совсем перестаю понимать, что происходит. Как-то меня затащили на представление — чувствовал себя в точности так же, даже голова разболелась. А когда не понимаешь — лучше не вмешиваться. Мое дело — держать Демона и Шона, да посматривать на святого отца. Вот он решит, что надо разбивать — зеркала, книги или носы скандалистам, вот тогда можно будет ему подсобить.

  21. — Мы должны сжечь её, — уверенно говорит Диас, принимая книгу. Крепко вцепившись в неё, он понимает, что ни за что её не отдаст — ни Асмодею, ни Томасу, — Мэтт, Герман! Спички, скорее! Нам нужен огонь!

  22.  — Вы не сможете вернуться без ключа, — продолжает увещевать Асмодей. — Портал не откроется, и вы останетесь здесь навечно. Такой ли судьбы вы желаете для себя?

    Отражения тревожно дрожат, по зеркалам пробегает рябь.

  23. — Он продолжит свое дело, — я с тревогой наблюдаю за реакцией священника. — Он убил уже многих и не остановится, пока у него есть этот мир. Вспомните девушку… ту девушку, Аделину!

    От удивления, что смог все-таки вспомнить ее имя, я почти выкрикиваю его. Это настолько неслыханно, что может говорить лишь об одном — я приближаюсь к максимальной ясности ума. 

  24. "Будут другие, лучше". Я понял адвоката без слов. Другие. Не такая. Она уникальна. И от её уничтожения зависит наша судьба. И ладно бы моя, но тут люди, которым нужна защита!
    -Хорошо, — я решительно кивнул. Знали бы другие, чего мне это стоило. — У меня есть спички, — слова давались с трудом. — А вы её читали… хоть немного?

    Асмодей тем временем предлагает обмен. И хоть я знаю, что он скорее всего снова солжёт, моё желание сохранить артефакт наталкивает меня на странные мысли. Ну что мне? Я просто хочу домой. Пусть все уйдут домой, пусть книга останется у него. Может, однажды я снова его увижу где-нибудь и мы сможем поговорить…

  25. Я хлопаю себя по карманам, забыв, что только что решил ничего не предпринимать. Да у меня же нет спичек! 

    — А у меня нет спичек! — я облегченно выдыхаю — ничего-то от меня не зависит. — Я их отцу Томасу отдал.

    И все-таки я продолжаю рыться — вдруг есть хоть одна, тогда можно будет покурить, чтобы нервы хоть немножечко улеглись.

  26. Выкрик Септембера — как ведро холодной воды на голову. Аделина! Как я мог так быстро забыть?! Я молча достаю спички и протягиваю Даниэлю.

    — Сожгите её.

    Я закрываю рот рукой.

  27. Все спички отданы отцу Томасу, пора просить их обратно. 

  28. — Давайте сюда! 

    Даниэль прижимает книгу к себе так, словно хочет сродниться с ней, будто пытается сделать так, чтобы артефакт стал с ним одним целым.

    Он никому.

    Ни за что.

    Её.

    Не отдаст.

    Он всё делает сам. 

    И это доставит ему наивысшее удовольствие.

  29. — Он врет, — я стараюсь не смотреть на фокусника. — Ключ ему не принадлежит.

    Киваю священнику. Бессмысленно врать. Он как раз понимает, что удержаться невозможно.

    — Я расскажу вам…

  30. Когда появляются спички, я слежу только за ними. Из одних рук в другие. Искра. Все мое внимание приковано к Даниэлю Диасу. 

    Теперь я запомню это имя.

    Даниэль Диас.

  31.  — Что вы, господин Септембер, больше никто не пострадает, — отражения поднимают руку с ключом, словно принося клятву. — На примере последних участников иллюзиона я убедился, насколько это непредсказуемая затея.

    Асмодей переводит взгляд на отца Томаса.

     — Вы же на самом деле не хотите сжигать книгу, — как легко читать по лицам людей, обладающих страстями. — Она привлекает вас так же, как меня. Вы знаете, что некоторые книги не заменить ни одной другой.

  32.  — Есть еще кое-что, что вам следует знать, господа, — голос Асмодея звучит уже более уверенно, в нем проскальзывают прежние насмешливые нотки. — Если вы удосужитесь открыть книгу, то на первой же странице прочтете главное правило. Впрочем, я могу озвучить его за вас. "Тот, кто уничтожит Кодекс Умбра — умрет".

    Как вам такое, а? Вы хотели правду — ну что же, получайте.

  33. Когда все возятся с книгой, я решаюсь подойти к ним поближе и, подкрепляя жестом просьбу, нерешительно прошу:

    — А можно мне одну? Покурить… охота. Очень.

    Вообще-то они мои, одну могли бы и дать, ребят. Вам же не книжный магазин надо сжечь.

  34. — Извините… — говорю я, понимая, что пока пытался пристроить кролика, я все пропустил. — Что происходит?

    Вокруг меня суета, книги…

    -Мэтт, сэр, от нас требуется помощь? — спрашиваю, обмахивая остальных рукой.

  35. О, вот кто-то еще меньше въезжает в происходящее, чем я.

    — Все нормально, Шон. Кажись, скоро уже домой, тут какие-то последние дела у всех остались.

    Хороший он парнишка, жалко только, что не курит. 

  36. Рука Даниэля со спичкой дрожит. Сукин ты сын, Асмодей. Тварь, которой никогда нельзя было давать ступать по земле. Ни в одном из миров. 

    Он кусает губы. 

    Так вот он? Это тот самый… конец? 

    — Сан-Диего, бульвар Ла-Меса, семнадцатый дом, — говорит он, слыша свой голос будто со стороны, — Запасные ключи лежат под одной из досок террасы — вы узнаете её, она скрипит… В спальной комнате в письменном столе в верхнем ящике есть потайное дно. Там лежат черновики… того, что я не успел опубликовать, — он едва-едва сдерживает всхлип, а затем поднимает взгляд на Неда, переводит его на Германа, — Издайте их… От моего имени. Прошу, — в глазах его мелькают слёзы. Он не хотел умирать. 
    Но кому, как ни ему, это делать? Женщине? Ребёнку, у которого вся жизнь впереди? Русскому, который нёс его на плече? 

    — Eres el diablo en la carne. Quema en el Infierno, — от души выплевывает Диас, всеми силами пытаясь сдержать слёзы и дрожь, смотря на Асмодея с ненавистью, какой не испытывал никогда прежде. На английском фраза звучала как: "Ты дьявол во плоти. Гореть тебе в Аду". 

    Юноша пытается оттянуть момент. Подышать ночным воздухом, почувствовать спасительную боль в ноге, которая свидетельствовала о том, что он всё ещё, чёрт возьми, живой. Неужели это так плохо — то, что он хочет жить?.. 

    Почему рядом нет оборотней? Кого угодно, любого дьявольского создания вроде тех, каких они видели раньше? Кинуть бы книгу им, пусть рвут на части. Пусть дохнут, создания Ада. Почему он?.. Разве это было справедливо?

    Он ждёт. Ждёт, может быть где-то прозвучит спасительный вой. Неужели это единственный спасительный выход?

    Книгу он открывать не спешит. Этнограф понимает: то, чему суждено случиться — должно случиться. Оно произойдёт так или иначе. 
     

  37. Спичка у тебя в руке — чиркнуть можно об подошву, да хоть об книгу. Спасительные чудовища не придут. Все взгляды направлены на тебя. 

  38.  — Не делайте этого, господин Диас! — молит Асмодей. — Я знаю вас, вы хотите жить больше, чем кто-либо другой. Еще не поздно, просто отдайте мне Кодекс — и вы будете жить! Сможете отправиться к своим туземцам, покорить дикие земли, узнать столько всего нового! Подумайте, чего вы себя лишаете!

  39. Выждав минуту, Даниэль заходится истерическим смехом. 

    — Асмодей, а ты знал, что я наполовину мексиканец? — его хохот звучит так оглушительно, словно грозится разбить зеркала, — Мы живём после смерти. Только в том мире ты меня не достанешь, ублюдок.

    Он чиркает спичкой о книгу. Сначала разгорается маленький огонёк, он подносит его к корешку и закрывает глаза.

    Tres…

    Dos…

    Uno.

    Книга вспыхивает пламенем. 

  40. Не в силах оторваться от спички в руках у Диаса, я физически чувствую, как время утекает. Неужели я снова ошибся и зря запомнил его имя? 

    Я ничего не говорю, когда фокусник предпринимает очередную жалкую попытку оправдаться, — все уже сказано. Впереди сотни жертв. Как можно в этом сомневаться?

  41. Книга мгновенно занимается пламенем, будто облита керосином, но Даниэль уже не чувствует боли. Он больше ничего не чувствует: лица вокруг тают, дикие зловещие цветы дрожат, роняя лепестки, в глазах темнеет — смерть накрывает юношу своим крылом. Бездыханное тело падает на землю, зеленые глаза неподвижно смотрят в звездное небо. 

    Кодекс Умбра догорает рядом с его рукой. 

    Перед смертью память Даниэля подбрасывает ему почти забытое воспоминание.

  42. Зеркала трескаются, одно за другим, осыпаясь на землю осколками, пока на постаменте не остается один Асмодей. Поднявшийся неоткуда ветер треплет его волосы и бороду. Штанины ниже колен разорваны, ноги покрыты царапинами от шипов.

    Он пытается сбежать, скрыться, но ему не преодолеть хватку теней на запястьях и лодыжках. Мрак поднимается вокруг него, принимая причудливые формы — змей с огромными зубами, искаженных птиц, отделенных от тела рук. Голоса уже не просто шепчут, они кричат.

     — Помогите мне! — взывает он к окружившим постамент людям. — Прекратите это!

    Вырвав руку с тростью, он умудряется нажать на рукоять и высвободить клинок. Одна тень повержена, однако истаяв облаком дыма, она тут же появляется в другом месте.

     — Мисс Барток! — вне себя от паники кричит Асмодей. — Неужели такая прекрасная женщина может быть столь черства? А ты, Шон, мой милый мальчик, помнишь, я дал тебе котелок для кролика?

    Он перебегает взглядом с одного на другого, поражая атакующие его тени, с тем чтобы они вновь воскресли и набросились еще яростнее.

     — Разве русские бросают других в беде, Герман? Маттиас, скажи им, у тебя же доброе сердце!

    Теней все больше, он едва успевает орудовать тростью.

     — Мистер Септембер! — голос Асмодея звучит все отчаяннее. — Если вы спасете меня, я расскажу вам столько тайн, сколько никто иной и не мечтал узнать.

    Его руки дрожат, он пронзает только воздух, раз за разом. Бесполезная теперь трость летит в сторону. Асмодей раскидывает ладони и поднимает голову к небу. С самого края оно посветлело. Занимается рассвет.

     — Покаяние — вот чего я просил у вас, отец Томас, — шепчет Асмодей. — Я хотел понять, возможно ли еще для меня чудо. Любой иллюзионист, насколько бы прагматичен он ни был, в глубине души мечтает о чуде.

  43. — … и покажу, — заканчиваю я свое обещание для священника, не заботясь, услышит ли он меня на фоне стенаний поверженного мага.

    Жертвоприношение завершено — сейчас все окончательно прояснится.

    Я наконец отрываю взгляд от рук Диаса и перевожу его на священника, а затем — на лица остальных. Я хочу запомнить все до мельчайших деталей, чтобы новый кодекс был точнее предыдущего. Подробнее. Стройнее. Лучше.

     

  44. Тени окружают высокую фигуру с разевающимися черными волосами, скрывая ее от вас и поглощают, утащив в своей неведомый никому мир. На постамент со стуком падает ключ — железный покрытый орнаментом прут — он катится по каменной поверхности и замирает в траве у ног священника. 

  45. Тень наблюдающего за всем этим адвоката монструозно удлинняется, раскидывая во все стороны руки и щупальца, хотя сам он остается недвижим.

  46. Я облизываю пересохшие губы. Сердце стучит так сильно, что я слышу происходящее будто бы за какой-то пеленой.

    — Если бы ты хотел, — я не уверен, я произнёс это вслух или про себя, — если бы ты хотел прощения, ты мог бы получить его в любой момент.

    Я без колебаний наклоняюсь за ключом. Я видел, как фокусник его использовал, а если окажется, что его использование тоже смертельно, то это будет, по крайней мере, наименьшая потеря. 
    Я взбираюсь на постамент и вставляю металлический прут в отверстие.

    Господи, помоги мне, — только и успеваю я произнести про себя.

  47. Я продолжаю стоять, не двигаясь. Все движение теперь — в тени. Оно не требует больше от меня никаких усилий, я могу сосредоточиться на мыслях.

    Здесь еще многое нужно исправить. Впереди большая работа. Эти люди — они больше не нужны мне, но придется проводить их — из уважения к их жертве.

  48. Дверь, в которую вставили ключ, приходит в движение, освещая все вокруг зеленоватым тревожным светом. Детали перемещаются, как в детской игре, складываются, сдвигаются, и постепенно, открывают для вас огромную арку-проход, состоящую сплошь из бело-зеленого сияния.

    Это сияние освещает ваши лица, пока вы переглядываетесь и понимаете — вы в шаге от дома.

  49. Получилось. У меня получилось!

    — Выходите! — кричу я. — Выходите все! 

  50. Вот черт, так и не покурил.

    Диасу сделалось совсем худо — но это и не удивительно, он бегал, кричал и ел больше всех. Святой отец молодец, конечно, но не бросать же Диаса без сознания. Я присаживаюсь рядом с ним, чтобы как-нибудь помочь, и только тогда понимаю, что он мертв. Да что же это такое — опять? У самого выхода, надо же.

    — Мы его не похороним? — спрашиваю я отца Томаса, готовясь взвалить на себя тело Диаса и тащить его к выходу, если скажут, что нет.

  51. А ведь он прав! Нельзя его так оставлять. Здесь кругом дикие звери. Каждый человек заслуживает укрытия, пусть и после смерти.

    Я поискал взглядом лопату и спустился вниз.

    — Думаешь, он хотел бы быть похороненным здесь? — спрашиваю я. — На месте, которого нет ни на одной карте?

  52. Пока вокруг творились все эти невероятные события, я могла только в немом изумлении и ужасе наблюдать за происходящим. Теперь же, когда все закончилось, я словно прихожу в себя после кошмарного, но увлекательно сна. Перед глазами все еще стоят картины недавнего прошлого: вот книга пылает на траве рядом с телом этнографа, вот безумный фокусник сражается с тенями и исчезает в черном тумане. 

    Я не знаю, смогу ли когда-нибудь понять, что на самом деле произошло в эту ночь, но уверена, что никогда не смогу забыть ни этого жуткого зелёного света, ни страшного шепота чародея, до сих пор эхом звучашего у меня в ушах. 

    Когда Маттиас заговариает о погребении господина Диаса, я задумываюсь. Может быть, нам стоит отнести его тело назад, в наш мир? С другой стороны, насколько я успела понять, этнограф как никто из нас стремился убежать в неизведанное.

    — Мне кажется, следует похоронить его здесь, — тихо говорю я, подходя к телу. Принеся себя в жертву и стал частью этого мира.

  53. — О нем позаботятся, — негромко сообщаю я, наблюдая, как тени подползают к мертвому телу. — Уходите.

  54. Не то, чтобы я часто копал ямы. Не то, чтобы я в последнее время вообще их копал. Но я поднимаю с земли ржавую лопату, которую отбросил, и отхожу на несколько шагов, чтобы вонзить в грунт.

    — Кто позаботится? — возражаю я адвокату. — Если не мы, то… О, нет.

    Я замечаю на земле хищные тени.

  55. Герман еле ощутимо хлопает святого отца по плечу.

    — У нас нет времени, преподобный, — голос его сквозит не то равнодушием, не то комком в горле. — Быть похороненным в тенях, возможно, не так плохо, а другого выбора у нас нет.

  56. Душераздирающая картина! Я до сих пор не пониаю, что присходит! 

    — О, нет… Мистер Даниэль! — на моих глазах выступают крупные слёзы, это благородная жертва ради всех нас, конечно, но неужели ее было другого пути? — Не умирайте, прошу!

    Когда тело этнографа опускается на землю, я раздаюсь тихими рыданиями, утираю лицо рукавами.

    Фокусник оказался тем, кто нас сюда поместил? Но зачем, мистер Асмодей? Зачем он пришёл в этот мир с нами, а не стал сторонним его наблюдателем?

    На эти вопросы я уже не получу ответов, ведь его унесли с собой тени… 

    В итоге я окончательно ничего не понимаю, кроме того, что мистер адвокат решил остаться здесь? Он взял на себя правление этим миром? 

    — Сэр, — обращаюсь я к нему, когда мои слёзы перестают течь из глаз, — вы хотите остаться здесь? Почему?

     

  57. Когда я вижу тени, тянущиеся к телу мистера Диаса, мне хочется их отогнать и затоптать. Я было уже заношу ногу, но останавливаю себя. Не хочу, чтобы они накинулись на меня!

    — Не уверен… — дальше я не продолжаю.

  58. Я согласно кивнул русскому. Он прав, однажды мы уже рискнули жизнью, чтобы похоронить одного мертвеца. 

    — Шон, Мэтт, Тереза, нужно немедленно уходить. Сначала они съедят его, а потом примутся за нас.

    Если кто-то протестует, я всё равно отвожу его к постаменту силой.

    — Давайте! Шон, идёшь первым. 

  59. Попытки потащить Диаса за собой я бросаю, как только к моим рукам приближаются тени. Как будто если они меня коснуться, хоронить придется уже двоих. Возле двери я становлюсь напротив отца Томаса. Мы с ним как два швейцара, только работа — лафа, придерживать ничего не придется. И это хорошо, потому что я слишком сильно устал от нашей странной вечеринки.

    — Удачи, Шон, — я хлопаю парня по спине. — Не забудь, пару сигарет в день — и не придется тратиться на врачей. Как закончишь свою учебу — рви в Нью-Йорк, найдешь там Керна на самой здоровенной стройке. А еще лучше — бросай все и дуй к нам сразу, как вернешься.

  60. Я все ещё не услышал ответа от Неда и мне не хочется уходить без разъяснений… но меня опять назойливо тычут в спину и гонят, это не может не расстраивать в такой момент!

    — Подождите! Я… — оборачиваюсь в двери на остальных, — спасибо вам, господа и леди! Без вашего внимания и участия я бы погиб… наверное. Надеюсь, судьба сведёт нас вместе ещё раз и мы получим ответы на вопросы, которые сейчас у нас возникли.

    Мнусь и не решаюсь сделать шаг. Поддавшись порыву, обнимаю по очереди отца Томаса, леди Терезу и Мэтта.

    — Хорошо, Мэтт, я постараюсь вас найти, главное, чтобы эта дверь не вела меня к смерти…

  61. — Удачи тебе, Шон, — я обнял его на прощание. — Мне жаль, что так получилось. Ты отличный друг. А если одноклассники снова начнут тебя задирать, натрави на них Демона.

  62. — Или нас, — со смехом добавляет Герман. — Я более чем уверен, что когда-нибудь мы еще свидимся.

    Герман кивает в отдалении. Кажется, он все все не отошел от всех этих бурных событий последних дней.

    — Удачи, Шон. Будь счастлив.

  63. Когда святой отец подталкивает нас к двери, я не сопротивляюсь. Я подумаю обо всем этом завтра. Или послезавтра. Или еще когда-нибудь, но не раньше, чем приму горячую ванну, просплю часов двадцать и пообедаю в лучшем ресторане на проспекте Андраши. 

    Когда Шон обнимает меня, наклоняюсь и целую его в щеку. 

    — Удачи тебе, Шон. Береги себя. А если твои товарищи снова будут подшучивать над тобой, скажи им, что тебя целовала Дороти Гейл из Будапешта. 

    Поворачиваюсь к Мэтту и протягиваю ему руку тоже. 

    — Маттиас. И вы себя тоже поберегите! Каждый раз, когда я буду закуривать сигарету, я буду вспоминать вас. 

    Не знаю, можно ли обнимать священников, поэтому просто говорю преподобному с улыбкой:

    — Спасибо вам, отец Томас, за вашу поддержку и чудеса! Уверена, ваша вера хранила нас на пути. Надеюсь, вы найдете книгу, которая поможет вам найти ответы на все ваши вопросы. А если вы когда-нибудь решите записать наши приключения, буду счастлива получить экземпляр. Будапешт, улица Святого Геллерта, 3, Терезе Барток. 

    Обернувшись к русскому и адвокату, добавляю:

    — Спасибо и вам, господа. Храни вас Бог, где бы вы не оказались! 

    Закончив с прощаниями, зажмурившись, шагаю в портал. 

  64. Шон, Тереза и Герман входят в сияние, исчезая для осталаьных навсегда .

  65. — Удачи вам. Прощайте, мисс Тереза!

    Вряд ли я смогу запомнить ваш адрес из-за своей рассеянности, но я буду стараться, обещаю.

    — Давай, Мэтт, — я киваю ему. — Я сразу, следом.

  66. Если девушка протягивают руку, я могу и поцеловать — что такого-то. Дед мой только так и делал, не пожимать же ее. Хотя я, конечно, предпочел бы обнять Терезу целиком, тем более наконец-то выясняется, что она все-таки курит.

    — Я вас тоже повспоминаю, — торжественно обещаю девушке, а потом пытаюсь запомнить ее адрес, хоть и не мне продиктованный. Но куда там — да и что бы я с ним делал.

    Томасу я просто салютую на прощанье. Хотя, может, надо было перекреститься, но я толком и не умею.

    — Пока, святой отец! Спасибо за все эти знаки!

    Уверен, без него их бы у нас не было. Прошли бы мимо, как пить дать.  

    С этими мыслями я прыгаю в свой Нью-Йорк сквозь зеленый свет. 

  67. Я не слушаю, о чем говорят все эти люди — теперь я совершенно от них свободен. Я веду свой медленный обратный отсчет от пяти. Еще один, и я смогу навести здесь порядок.

    А потом, когда все будет готово, я должен буду пригласить их снова — из уважения к их опыту.

    — До встречи.

    Мне нужно спешить.

    Вряд ли они смогут спокойно спать в ожидании моего возвращения.

    Они и еще кое-кто, сэр.

  68. — Удачи, Мэтт! — я махнул ему рукой. Так, четверо ушли. Нас оставалось шестеро — значит, здесь только мы двое. 
    Я оборачиваюсь в поисках адвоката.

    — Господин Септембер, — окликаю я его, — уходите!
    Но когда я вижу его, у меня закрадывается какое-то странное подозрение. Что-то определённо не так, хотя пока я и не понимаю, что.

    — Всё ведь нормально? — спрашиваю я. — Или в книге было что-то ещё?

  69. Андрас покидает вас, и священник остается на площадке, подгоняемый взглядом адвоката. 

  70. — О да, — я чувствую, что мои губы странным образом растягиваются — не слишком приятное ощущение, — там было много интересного. Но теперь это просто пепел. Теперь все самое важное — здесь.

    Я достаю из-за пазухи собственный кодекс — он приобрел вид фолианта, и во всем мире нет бремени приятней, чем его тяжесть.

    — Придет время, вы всё увидите… и почувствуете.

    Не бойтесь, Томас Айверсон, вам не умереть в неведении. Не в этой вселенной.

  71. Да что он такое говорит? Я смотрю на него ещё несколько секунд, прежде чем понимаю, что не так.

    Ох.

    Его тень.

    Я инстинктивно делаю несколько шагов назад.

    — Вы её прочитали, — говорю я, и голос неконтролируемо понижается до шёпота. — Вы прочитали её полностью, и вот, что произошло.

    Первой мыслью у меня мелькает выдернуть ключ из двери и уничтожить его, а потом я думаю — если он перенесёт сюда ещё кого-то, выхода жертва уже не найдёт.

    — Прощайте, господин Септембер, — говорю я. Боюсь признаться, но, кажется, я немного ему завидую.

    Кодекс Умбра.

    Я придумаю, что можно сделать. Я напишу инструкцию. Однажды сюда придёт человек, который будет знать, что ему делать.

    В последний раз я смотрю на адвоката, на лес, на колючие цветы — и шагаю сквозь дверь.

  72. Томас покидает этот враждебный мир последним, а Нед остается его новым властелином. 

Добавить комментарий