Кто-то, никто и сто тысяч

«Горе непокорным сынам, говорит Господь, которые делают совещания, но без Меня, и заключают союзы, но не по духу Моему, чтобы прилагать грех ко греху: не вопросив уст Моих, идут в Египет, чтобы подкрепить себя силою фараона и укрыться под тенью Египта.»
(Исаия 30:2)

Ты окатываешься в полнейшей темноте. Из-за того, что ты потерял все тактильные ощущения вместе с физическим телом, тебе даже сложно понять, продолжаешь ли ты сидеть на стуле — благодаря тому, что ты ничего не видишь, ощущения собственного тела также потеряны.

Все это тебе знакомо. Так тебя не раз наказывали за прочие проступки. Поскольку спать ты теперь тоже не можешь, тебе предстоит неопределенно долгое время наедине со своими мыслями.

Закладка Постоянная ссылка.

38 комментариев

  1. Мне очень хотелось бы закрыть глаза, чтобы отгородиться от этой чужой тьмы веками и погрузиться в мечтания и сны. Но век нет, глаз нет — значит и видений, ярких, как сны, не будет.

    Если бы я мог просто закрыть глаза, это наказание сразу превратилось бы в отдых. А если бы я мог еще и закурить — провел бы так всю эту дрянную вечность.

    Не повезло канцелярщикам, теперь они меня не найдут, и все их вопросы останутся без ответов. Даже в таком состоянии я вношу хаос в местную систему. Оказывается, не нужно иметь тело, чтобы ухмыльнуться. 

    Самое глупое, что можно сделать с человеком после совета жить не прошлым и не мечтами — это погрузить его в такое вот состояние. Как можно сосредоточиться на настоящем, кого оно — ничто?

    Ну что, Мэт, что расскажешь? Вспомним какой-нибудь романчик и придумаем ему другую концовку, а? Например, Кэролл. Мы могли бы уже завести какого-нибудь мелкого спиногрыза с такими же белыми волосами, как у нее, и такой же прозрачной кожей. Жили бы у моей матушки, купили бы огромный диван, чтобы валяться на нем по вечерам. Хотя лучше бы мы завели кошку, чем ребенка, но тогда матушка не пустила бы нас жить вместе, и мы жили бы в крохотной квартирке Кэролл. Огромный диван туда бы не влез, поэтому вечерами я валялся бы на тахте, а ей приходилось бы забираться сверху… Нет, так мы опять вскоре оказываемся в доме матушки. Пришлось бы купить два кресла.

  2. — Ага, а денег бы мы где на них взяли? Мы же всё спускали на травку и крэк! — вдруг раздается рядом с тобой мужской голос.

  3. — На кресла? — я переспрашиваю раньше, чем успеваю опомниться.

    А успев опомниться, неуверенно уточняю:

    — Мэт?

    Это будет что-то новое, Мэт. Да? Сколько, интересно, стоят кресла? Никогда не покупал мебель. Наверное, мебель начинают покупать после 30.

  4. — Ну да, кто же ещё! — отвечает тебе голос. — Попали мы с тобой, да?

  5. — Как звали соседскую собаку, Мэт?

  6. — Тебе действительно охота обсуждать со мной такое дерьмо? Или найдем тему поинтереснее?

  7. — Прости, братан, в темноте я просто съезжаю с катушек. Ты всегда любил менять девчонок, Мэт. Не как перчатки, нет. Новый презик — новая девчонка, хе-хе, вот как, — я слышу, что мерзкий смешок мне отлично удался. — Хочешь про них трепаться, точняк?

  8. — Мне даже немного жаль себя, если мы с тобой всегда треплемся о такой чуши. Нет же, давай уже, наконец, трепаться про то, что действительно принесет тебе пользу. Зря ты что ли в кафе своё грёбанное ходил целый месяц? Если ходил, значит и впрямь можешь сосредоточиться на чем ещё, кроме крэка и презиков, правильно?

  9. — Хе-хе, не уверен, чувак, не уверен, — я расслабленно смеюсь, — тебя всегда бесило это кафе, братан. Еда — тошниловка.

    Кто этот чувак, Мэт? И какого черта ты заткнулся — нельзя было сразу сказать, эй, братишка, я здесь, в твоей голове, и больше нигде, не сходи с ума! Мы-то знаем, что девчонки меняли тебя куда чаще, чем ты их.

    — Достало оно тебя, а? Но ведь официанточка, мммм, — я издаю звук, как будто облизываю пальцы.

  10. — Ты ведь знаешь, что она тебя видела. За месяц-то не мог не заметить. Мы с тобой знаем, что ты попал туда не случайно. Туда никто не попадает случайно. Я же могу помочь тебе. Могу сказать тебе то, что интересует тебя, а ты мне то, что интересует меня. Ну же, чувак, не тормози.

  11. Он хитрый, Мэт, он хочет нас облапошить.

    — О да, чувак, о да, я слышал про такое. Типа, сам человек знает ответы на все вопросы, у него в голове все есть, нужно толкьо извлечь. Ты можешь извлечь для меня ответы, да, чувак? Как же круто поговорить тут с кем-то, кто сечет тему! Думаешь, она запала на меня? Поняла, что я и для нее туда ходил? О, а слушай, слушай, ты можешь, как в этих сериал — понять про нее всякое по шерстинкам на плате или там пыли на туфлях? Скажи,  что можешь, а?

    Посмотрим, что он теперь наплетет, Мэт. Пусть пораспинается.

  12. — Тебя действительно интересует девчонка? Я тебе про неё все расскажу, она ведь там сейчас. Прямо сейчас. Пока ты сидишь тут. Там сейчас 10:20 утра, 5 октября. А ты сидишь здесь, потому что папаша запер тебя в чулан. Ну так что же? Мне и впрямь рассказать тебе про девчонку? Или ты хочешь знать про 10:20 утра? Когда чулан откроется, я ничего тебе не расскажу про шерстинки и пыль та туфлях, сечешь?

  13. — Папаша может запирать меня сколько хочет, уже поздно. Я уже вырос, ясно? Тебя-то он тоже здесь запер. Торчишь со мной, "пока там сейчас 10-20 утра", — я не могу удержаться, чтобы не передразнить его.

    Он тебя облапошит!

    Да нет, Мэт, он думает, что я дурак. Вот уж нет, не получится.

    Ты и есть дурак.

    Сам дурак, Мэт.

    Да, и я тоже. Заткнись и молчи, пока не закончится наказание.

    Сам молчи!

    — Что такого в этом "10-20", если оно для тебя важнее секса?

    И не надо тут глаза закатывать, ни на какой крючок я не клюнул.

  14. -Твой папаша не знает, что я тут. Стал бы он оставлять тебе собеседников — ты же тут не развлекаться должен, а думать над своим поведением. Я бы мог даже рассказать тебе, как выйти отсюда. Твой папаша думает, что у него весь мир под каблуком, но он многого не знает. Не знает, кто живет в его чулане. Не знает, что в 10:20 начинается новый мир, в котором всякой дряни нет места. 

  15. — Какой именно дряни там нет место?

    Я вот точно спросил не то, что надо было спросить.

    Что у него спросить, Мэт? Мэ-эт? Да ладно тебе, сто раз говорили друг другу "заткнись", и именно сегодня ты решил умолкнуть. Прорезался зуб обидчивости? Мэ-эт, что спросить?

    — Что он такого не знает?

    Трудно удержаться от желания оставить папашу в дураках. Вот был бы поворот! А? Ладно, молчи, молчи. 

  16. — Сначала ты мне скажи. Кому ты писал сегодня письма? Сколько их было? Какие имена можешь вспомнить? Чем больше вспомнишь, тем больше дряни расскажу тебе я. Всех этих бедных ребят надо спасти от твоей участи, ты так не думаешь?

  17. Ровена, Адриано, Бэрр, Изольда.

    — Никаких, чувак, это же просто имена. Кто их запоминает. 

    Черт, Мэт, о ком из них тебе рассказать, то есть ему рассказать. Мне кажется, он устроит им что-то веселенькое — тогда я бы вспомнил имечко Адриано. А может их  и правда нужно спасти? Тогда я бы его забыл, сечешь?

    — Давай ты начни. А я пока повспоминаю.Ты же знаешь,меня вечно дурят, память уже теперь сама отключается. Инстинкт этого… самохранения.

    Черт, Мэт… про кого ему рассказать?

  18. — Хорошо. Давай поторгуемся. Хорошо поднаторел в этом за год, а, приятель? Чего ты желаешь больше? Я могу сказать, что случилось, уже почти случилось, понимаешь? В 10.20, там — с теми, кто попал на вечеринку. Я могу сказать тебе кто из нас двоих дрянь — может оба, а может и никто. Или может тебе интересно, что случилось год назад? Твой папочка рассказал, где тебя нашли? Что ты из себя представлял? Он рассказал тебе, кто это сделал? Был закрытый гроб, приятель, а тебе даже не дали побыть на собственных похоронах — где это видано, чтобы собственного сына на таком поводке водили? Это реально засада, ну скажи? Уж если кто и имеет право что-то об этом знать, так это ты, правильно? Или может тебе интереснее выслужится перед начальством? Я могу сказать тебе, где сейчас находится этот. Ну тот! Который пропал! Фартило ли тебе так хоть когда-нибудь в жизни, а? А цена то — раз плюнуть! Всего-то имена назвать. Ну ведь застряло же какое-то в голове, а?

  19. Другой-Мэт так много говорит, что я все меньше хочу участвовать в его затеях. О делах так много не говорят. Болтовня — это про то, что не изменить, чего не знаешь.

    Закрытый гроб.Может, со мной случилось что-то такое, о чем даже написали на городском сайте.

    Нужно просто потрепаться с ним. Как мы с тобой делали совсем недавно, Мэт, да?

    — Так много имен, чувак. И все такие обычные, люди-то без фантазии. Так просто и не вспомнишь. Они тебе очень нужны, да? Черт, я даже не знаю,  ж не знал, что они кому-то будут нужны. Если бы мне было что-то так нужно, я бы, наверное, тоже сделал что угодно, чтобы это получить. Например, понапридумывал бы всякое и выдал бы за правду.

    Я думаю, что проще всего ничего не делать — не называть ему ни одного из имен. Как будто я никогда и не слышал голос Другого-Мэта. Но  я вспоминаю Изольду — маленькую тонкую девочку, такую серьезную, которую Велиал может использовать в своих целях. Может быть этот голос действительно зачем-то хочет ей помочь, как думаешь, Мэт?

    Я думаю, здесь никто никому не помогает.

    Я понял, Мэт. Но если все-таки вдруг…

  20. — Зря ты так, приятель. — голос переходит на шепот и как будто отдаляется. — С тобой или без тебя мы до них всех доберёмся в любом случае. Много там было зачеркнутвх, кроме тебя, а? Так что ты не  один что-то то знаешь. Не скажешь ты, скажет другой. И с этого всего поимеет что-то он, а не ты — как обычно. 

  21. — Эй, чувак, подожди! Чего ты сегодня такой обидчивый? Я же стараюсь. Вроде даже одного вспомнил. Так что там за 10-20, а?

    Может прокатит, Мэт, может и прокатит. 

  22. — Называй имя. И я назову тебе побольше имен в ответ. Я скажу тебе, что они сделали с собой и со всеми нами. Поторопись, твой плен — не вечен.

  23. — Иван, — говорю я уверенно. — Иван Ванко. Он русский. Доволен?

    Даже если мы смотрим одинаковое кино, все равно никто не запоминает имена русских злодеев.

     

  24. Твой собеседник не отвечает и не подает признаков жизни. Ни единого звука, ты в абсолютной тишине.

  25. Кто это все-таки был, Мэт, а? Ведь мне могло просто показаться. В моей голове разыгрывались и не такие сцены.

    Интересно, сколько времени уже прошло.

    — Эй, ну что, кто следующий собеседник? У меня сегодня куча времени. Кто еще из моей головы хотел бы что-нибудь узнать?

    Говорить с самим собой всегда лучше, чем сидеть в тишине — и не важно, вслух или про себя.

    Как думаешь, Мэт, хотел бы мне кто-нибудь что-нибудь сказать после смерти? Интересно, говорили что-то на похоронах? Кто плакал, а кто нет? Надо же, закрытый гроб — нас с тобой хорошенько измордовало. Если, конечно, ты-другой не врешь.

    Что говоришь? Он мог прочитать мои мысли, когда я думал о девочке? Какая разница, Мэт, он же уже ушел. Надо было раньше вмешиваться, ты же прямо у меня в голове — взял бы и перекрыл мне кран.

    Вот Кэрролл точно там была. Уверен, что она-то плакала, она всегда была слезливой. А? Ну да, ее хахаль мог ее не пустить, но тогда она бы всплакнула в ванной. Без слез точно не обошлось. Вот давали бы здесь бонусы за слезы — Кэрролл бы мне наплакала  парочку.

     

     

  26. — Я тебя понимаю, — вдруг снова слышится голос. — Ты должен был попытаться, кто бы стал тебя осуждать. А мне знаешь ли нет смысла тебе врать. У меня установка четкая: скажи ему правду за правду. Знаешь как это бывает? Велиал иногда пишет такие вещи в ваши книжки. Это же по сути контракт, подписанный кровью, пока он есть — ты у него в руках и никуда рыпнуться не можешь, если он прикажет. Тут поможет только особый человек, знающий как обойти сигнализацию. Но вернемся к тебе, да? Что бы я тебе ни сказал, тебе все равно никто не поверит, понимаешь? Ты ничего не сможешь поделать с тем, что имеешь. Ты же тут на особом счету. Ты не можешь пользы извлечь даже из нашего с тобой расклада, пока тебя не ткнешь носом в то, что надо делать. Так что я бы на твоем месте спросил бы что-то для души, сечешь? Про похороны например. Всего за одно то имя. Они все всё равно обречены. 

     

  27. Правду за правду, значит… Эй, установка? У тебя установка?

    — Значит, ты тоже на кого-то работаешь? И как они тебя заставили все это делать? Что пообещали?

    Он говорит как-то сумбурно, как будто запас заготовленных речей у него закончился, и он перешел к импровизации. 

    У меня еще множество вопросов: знает ли он сам, как обойти сигнализацию?  кто отправил его сюда? на что обречены адресаты открыток? и как долго мне еще здесь торчать, раз он, черт возьми, все  обо всем знает?..

    Только он ведь ни на один вопрос не ответит, Мэт, ни на один. Вот увидишь.

  28. — Если бы я мог тебе об этом рассказать, я бы не сидел тут с тобой, придурок,- неожиданно злобно шипит твой собеседник.

  29. — Не повезло тебе, — у меня вырывается смешок. — Начнешь общаться с неудачником — сам станешь неудачником! Слышал про такое? И никуда тебе не деться. Потому что знаешь что? Там не  было больше зачеркнутых карточек. Я всем до одного написал поздравления, — развязав себе руки полуправдой, я говорю как никогда уверенно. — Я один у папеньки нелюбимый сын, понятно? Придется торчать тут со мной. Но я не против помочь. Просто пока не понимаю, что вы затеяли…

    Были у нас на районе такие ребята — велись на любой треп, а потом сидели за всю компанию…Всегда лучше постоять в стороне.

  30. — Ну так если нелюбимый, что ж ты так печешься об остальных? Насоли своему папеньке, раз шанс выпал. Если не ты, то кто у него особенно любимый?

  31. — Я не злопамятный. У меня вообще память не очень — я, кажется, уже говорил. Или нет? Ну если не говорил — так вот знай, память не очень. Без зацепок ничего не вспомню, если специально не запоминал. А вот ты чего так из штанов выпрыгиваешь, чтоб разузнать хотя бы пару имен? Хочешь выслужиться или тоже насолить кому-то? 

  32. — Я как все — хочу выслужится. Но с этими штанами мне уже все понятно. Лучше уделю лишние пару минут более перспективным. Прощай, Андрас, поцелуй папочку за меня, как свидитесь. И всех своих драгоценных братьев и сестёр. Хотя с ними не факт, что успеешь.

  33. На этот раз я и не пытаюсь его остановить. Ничего не изменилось бы, если бы он ушел сразу, но зато теперь у меня есть чувство, будто я сделал все, что мог.

    Мы ведь сделали все, что могли, Мэт?! Видал — какие мы молодцы!

    Простите, ребята, и ты, строгая Изольда — что мог.

    Ты не думаешь, что это Велиал устроил нам такую проверку?

    Да нет, Мэт, не похоже.

    Точно тебе говорю — и мы прошли ее с блеском!

    Да нет, Мэт, слишком заморочено.

    Тут все заморочено-переморочено!

    Если бы это была проверка, он мог бы пообещать мне что-то покрупнее.

    Он и обещал!

    Да нет, это были просто слова, которые никак не проверишь. Хотя… Ну и ладно, Мэт. Тем лучше.

  34. Ты едва ли успеваешь поболтать с Мэтом ещё о чем-либо, как вдруг происходит очередная странность, которыми эти сутки напичканы под завязку. Ты начинаешь что-то ощущать

    Если учесть, что ты болтаешься во тьме, как дух Господний, имея в своем распоряжении только сознание, а кожей своей не чувствовал ничего уже почти год — контраст довольно неожиданный и яркий.

    Ощущение сконцентрировано в области твоей левой руки — ты чувствуешь свою ладонь, то, как шевелится каждый палец, а потом все это многократно усиливается и перерастает в сильную боль. Жжение возникает в середине твоей ладони, как будто ты приложился пятернёй к раскаленной комфорке. 

  35. Мне не хватает оглушительного стука сердца. Воздуха, застрявшего в горле распирающим болезненным комом. Нервного покалывания в пальцах.

    Все это должно было бы появиться у меня — и тогда я бы откашлялся, размял руки, глубоко вдохнул, чтобы унять панику. А без всего этого я понятия не имею, что мне делать, и страх овладевает мной все сильнее.

    Если бы я мог, я бросился бы бежать — но я не могу.

    Ну что ты трясешься, Мэт? У тебя же раньше были руки, целых две, ты знаешь, каково это.

    Мне больно! Больно, черт возьми! Я не могу даже рукой встряхнуть или подуть на ладошку! Я даже пустить слезу от боли не могу, мать твою!

    Ну и что? Ты же уже мертв. Пройдет. Это тебя не убьет.

    Да. Спасибо, Мэт. 

    Стук сердца так и не появился, но я пытаюсь поднести руку к глазам — как если бы у меня сейчас были глаза и руки.

  36. Ты ничего не видишь, но точно знаешь, что рука подчиняется тебе — боль обвела её контуром в твоем сознании.

    Это продолжается ещё какое-то время. Возможно минут десять, а возможно и час — от того, что ощущение нестерпимо острое, время утрачивает какое-либо значение.

    Затем приходит облегчение, чувство постепенно угасает, и рука становится все более фантомной, растворяясь в темноте и покидая тебя.

  37. Целый час! За это время я начинаю получать от боли удовольствие. Веришь, Мэт — это уже приятно?! Возможно, это будет последнее и самое яркое из моих ощущений — ожог на ладони.

    Словно я получил клеймо — и теперь горжусь им.

    И я не упущу это время, Мэт. Я сожму и разожму кулак, усиливая боль — и так несколько раз.  Я пошевелю пальцами, словно копаюсь в чем-то невидимом или перетираю это что-то. Вытяну и снова приближу руку. Я даже попытаюсь ощупать свое лицо — пусть найду вместо него пустоту, это ничего. Мне все же слишком больно, чтобы я испугался такой ерунды.

    А потом все это закончится. Что скажешь, Мэт? Каково тебе, а?

    Мне понравилось, чувак.

  38. Проходит ещё какое-то время, освещенное воспоминаниями о боли — об этом украденном контрабандном просвете чувств. Никакие голоса тебя больше не беспокоят, ощущения, к сожалению, тоже.

    Чувство скуки и томления, вынуждающее тебя болтать с собой, снова возвращается, когда наконец в глаза тебе бьет долгожданный свет.

Добавить комментарий