Падает мрак

«И сказала другая женщина: нет, мой сын живой, а твой сын мертвый. А та говорила ей: нет, твой сын мертвый, а мой живой. И говорили они так пред царем.» (Книга Царств, 3)

Вы удаляетесь от освещенного фонарями, пятачка, где остался Маттео.

Лиз с радостным изумлением встречает тебя, раньше ты такой галантности к ней не проявлял:

— Это классно, Тибо, мне только до метро, но я буду рада компании! — восклицает она, говорит она в нос, так что заявления про гайморит — это не ипохондрия, она и впрямь больна.

 

Закладка Постоянная ссылка.

50 комментариев

  1. — Надеюсь, оно все еще работает, — я позволяю ей взять меня под руку, хотя с удовольствием это не имеет ничего общего. — А от метро тебе далеко потом до дома? 

    Я вытаскиваю телефон, чтобы посмотреть точное время, и заодно показываю Лиз несколько сделанных фото, где она попала в кадр.  Понятия не имею, зачем я вызвался, да и она теперь будет идти дольше, чем если бы побежала к своему метро одна. С другой стороны, куда мне спешить — если бы я пошел домой, все равно сделал бы это пешком, так что небольшой круг мало на что повлияет.

    Домой совсем не хотелось. Хотелось бродить по городу (лучше, конечно, по лесу или в полях, но выбора нет) до изнеможения, чтобы потом уснуть усталым и замерзшим и проспать все на свете, от работы до звонков Адриано. Заболеть от усталости, чтобы бил озноб, скрючивало от температуры, голова потяжелела.

    — Температуры у тебя нет, Лиз? Там ведь в зале была аптечка… 

    Никогда раньше не обращал на нее внимания. Есть у нее хоть кто-то, чтобы о ней заботиться?..

    — А дома у тебя лекарства есть?

  2. — Да нет, буквально перейти через улицу. А я знаю, где ты живешь, и тебе совсем в другую сторону, — говорит она.

    — Вот эту удали, посмотри, на кого я тут похожа! — восклицает она. — Ты грязный папарацци, Тибо! — она смеется и закладывает светлую прядку за ухо. Когда ты случайно касаешься её плечом, чувствуешь, что её кожа горячечно полыхает.

    — Лекарств полно, у мамы полная аптечка, — Лиз кажется недавно исполнилось 26, даже удивительно, что она уже работает, большинство её ровесников прохлаждаются и веселятся, сидя на плечах у родителей.

    В отличие от неё, ты точно здоров — никакой температуры. Можешь хоть сейчас бегать ночные марафоны по окрестностям Рима.

    Пока ты показываешь ей фото, тебе приходит уведомление о том, что Адриано прислал тебе видеофайл.

    — А ты себя хорошо чувствуешь? — спрашивает она. — Ты будешь, смеяться, но мне показалось, что синьор Лонгман какой-то черный колдун — и своими фотографиями высосал из нас жизненные силы. Моя бабушка рассказывала о таком, она в такие вещи верит! По моему все себя к концу фотосессии чувствовали плохо, даже Маттео был какой-то бледный. А ты один как будто и ничего не почувствовал! А что означает твоя тату? Может, это оберег?

  3. — Ну да, ну да. Наверняка это самая темная улица в Риме, и всего-то надо ее перейти,  — делаю вид, что удаляю не понравившееся ей фото, хотя восстановить его — дело пары минут. — Откуда ты знаешь, где я живу, маленький секретный агент Лиз?..

    Я хотел бы добавить ее фамилию, но, похоже, никогда ее не знал. Хорошо хоть имя девушки, которую я провожаю, — не тайна. Настроение потеряно — ее осведомленность сделала свое дело. Зачем ей знать, где я живу? Интересовалась специально? Может это Маттео что-то подозревает и просил ее понаблюдать? Еще и Адриано прислал видео, при ней его не откроешь…

    — Надеюсь, твоя мама знает, что делать, потому что этой ночью кому-то точно надо подежурить у твоей постели. Это? — я смотрю на татуировку, как будто впервые ее вижу. — Черт, это опять мой внутренний огонь вырвался наружу… Прожигает насквозь, ты смотри осторожно! Слушай, Лиз… — я останавливаю нас под фонарем и высвобождаю ее руку. — Мне очень неудобно, честно… Но ты не подождешь меня здесь, всего пару минут?.. Ужасная ситуация, чувствую себя школьником. Но, похоже, я выпил многовато кофе сегодня, чтобы продержаться на фотосессии… В общем, прости, и никуда не уходи, но очень нужно, иначе бы я не стал…

    Я оставляю ее стоять одну под фонарем посреди безлюдной улицы — что с ней станется, всего пару минут, ничего длиннее Адриано и не прислал бы. Разумеется, вовсе не нужда вынудила меня перескочить через живую изгородь и углубиться в темноту апельсиновой аллеи. Что я, ребенок, что ли?

    — Только никуда не уходи, стой прямо на том же самом месте, — кричу я Лиз, делаю еще пару шагов и смотрю, что он там мне прислал.

  4. — А что, боишься, что я одна её не перейду? — кокетливо интересуется она на твое заявление про улицу. — Я про всех всё знаю, у меня работа такая, — заговорщицки говорит Лиз.- Я смотрела личные дела у всех. Ну так, из любопытства…

    — Ой ну ты как скажешь, Тибо! — сложно понять, правда ли все твои шутки её веселят, или она смеется, потому что ей приятно, что ты её провожаешь.

    Твоё внезапное бегство ставит её в тупик, и она поначалу только хлопает на тебя ресницами, а потом, уже отходя, ты слышишь неуверенное "Ну ладно…"

    Она стоит под фонарем и в растерянности оглядывается по сторонам, не зная, чем себя занять. 

    Похоже ты недооценил Адриано — видеофайл тяжелый, почти 8 минут. Разумеется, он не пожелал залить его в какой-нибудь видеохостинг и шлёт тебе файл целиком, чтобы он был только у тебя. У медали есть и обратная сторона, едва начинается закачка, как твой телефон сообщает, что батарея разряжена, а ещё через пару секунд выключается насовсем.

  5. Идиотские провожания, дрянной телефон, чертова фотосессия, вышедшая мне боком! Приходится возвращаться, попутно вытаскивая из кармана влажные салфетки, чтобы вытереть руки и выбросить их в урну. Не очень-то они мне нужны, но раз уж Лиз собирает "информацию", стоит уберечься от неприятных сплетен.

    — Как ты понимаешь, я убегал не для того, чтобы сразиться драконом, — я развожу руками,призывая ее примириться с реальностью. — Но если это ничего, можем продолжить путь.

    Вытащив телефон, я как будто только теперь обнаруживаю, что он выключен:

    — К сожалению, показать тебе остальные фото уже не получится — телефон сдался. Так какую еще информацию ты выудила из личных дел?

  6. — Я всё же приберегу версию, что у тебя суперспособности, и ты кого-то пришлепнул по-быстрому, — улыбается тебе Лиз.

    — А кто тебя интересует? — спрашивает она, и в интонации слышится начинающая, но талантливая сплетница.- Ты знал, например, что Нунцио женат? А квартира у Маттео напротив Колизея. А у Бартоло пару лет назад был рак. Вот смотришь так на человека, и даже не знаешь через что он прошел. Ну, и ещё, я знаю,- она запинается и смотрит на тебя осторожно. — Что ты воевал.

    На горизонте уже появляется освещенный вход на станцию "Кавур".

  7. Понятия не имею, кто такой Бартоло и почему меня должен волновать его рак. Раз его не было сегодня на фотосессии — не так уж он важен.

    — Да, и не только я, — подтверждаю ее слова. — Там многие воевали. Маттео… Черт, прости, я не должен был говорить… То есть я хотел сказать, что Маттео повезло с такой квартирой, но и неудивительно — он босс.

    Конечно, я хотел сказать и надеюсь, что мои слова отложатся в ее аккуратной головушке несмотря на температуру.

  8. — Маттео? — переспрашивает она, сбиваясь с шага, и немедленно цепляется за твою оговорку . — Он тоже воевал? У него в бумагах я никогда ничего об этом не встречала! Да не может такого быть! А ты откуда это знаешь?

    Вы уже почти у самой станции, а она замедляет шаг, надеясь услышать от тебя подробности.

  9. — Ох, Лиз, ты хорошая девушка, но мне не следует этого рассказывать. Это не моя тайна. Прости, я не могу, — я действительно мучаюсь, но вовсе не потому, что не могу рассказать, а оттого, что, скорее всего, уже действительно не успею. — У меня и так будут неприятности, что я сболтнул лишнего.

    Я полностью поддерживаю ее темп при ходьбе. Пусть ведет, это не танец.

  10. — Я никому не скажу, честно. А почему это тайна? — он даже голос понижает, как будто вас могут услышать.- Про тебя же вот не тайна. Он что, что-то прям эдакое там делал? — её округленные глаза буравят тебя, и ты видишь, что в её мозгу возникают картины, одна чудовищнее другой.

    Вы уже на пороге у входа метрополитена, Лиз стоит поторопиться, а то и впрямь пропустит последний поезд — но она поглощена тем, что может от тебя услышать.

  11. Я слегка щурю глаза — лицо будто и улыбается, и остается серьезным одновременно. А может это просто из-за света, льющегося со стороны станции метро.

    — Что происходит на войне, остается на войне, Лиз, — я с удовольствием наблюдаю, как ей неймется. Нет, такое любопытство ничем не унять. — Когда-нибудь он примет свое прошлое, как и все мы. Ты уверена, что дальше доберешься сама?

  12. Она окидывает тебя уважительным взглядом — вряд ли мужчины раньше бросали при ней столь веские слова. Да и атмосфера ночи способствует особому восприятию. 

    — Черт, мадонна, надо бежать, пока не закрылось, — с досадой говорит Лиз.- Конечно, я часто возвращаюсь домой поздно. Но знаешь, Тибо, в следующий раз я  не откажусь от сопровождения и обязательно приглашу тебя на чай. И надеюсь в следующий раз мой нос будет дышать. Спокойной ночи, и спасибо, что проводил, — она целует тебя в щеку на прощание и упархивает к дверям в метро. На пороге она оборачивается и бросает тебе:

    — Но мы не договорили! Я ещё расспрошу тебя на работе! Чао!

  13. — Чао-чао! — я машу ей рукой, полностью удовлетворенный посеянным.

    Конечно, сплетни у нее могут получиться не очень, но кто-нибудь да сболтнет при Маттео что-нибудь о его военном прошлом. Не бог весть что, но спасибо и на этом. 

    Когда Лиз скрывается из виду, я заглядываю на станцию, чтобы воспользоваться стойкой для зарядки телефонов, но разворачиваюсь, так и не дойдя до нее. Метро вот-вот закроется, я только и успею, что включить аппарат. Домой все равно не хочется — наверное, если бы не видео, из-за которого телефон даже ощущается тяжелее, я бы поплелся провожать Лиз до самого дома. Но раз мне есть чем заняться, я высматриваю круглосуточное кафе — надеюсь, у них там есть не только чай, но и розетки.

     

  14. Прямо через дорогу от метро располагается ресторан "L'Archetto di Cavour" — закрытый после полуночи.  Тебе приходится идти по Виа Кавур довольно долго. Бар "Венеция", кафетерий Smart Food, ресторан индийской кухни, "Benso 217", "Maccheroni Express" — всё закрыто. Наконец, у автобусной остановки ты натыкаешься на бар La Base,  в котором горит свет и играет американское ретро 50-х.

    Внутри полно людей, воздух пропитан сигаретным дымом. Стены, отделанные камнем, сплошь покрыты табличками с девушками в стиле пинап, винтажными фото в рамках, нелепыми статуэтками, автомобильными номерными знаками и сувенирами из Соединенных Штатов. Найти столик самостоятельно тебе будет трудновато, однако к тебе почти сразу подваливает высокий плечистый парень в красной футболке с эмблемой бара на груди и сообщает, что места остались только в залах для курящих.

  15. — Значит, сегодня я курю, — меня устроит все, что предложит эта забегаловка, если в ней подают электричество. — Нет ли у вас столика возле розетки? Немного не рассчитал с батареей, — я машу "мертвым" телефоном в воздухе, подтверждая сказанное.

  16. — Сейчас посмотрим, — кивает парень и ведет тебя в ближайшую каменную арку. Вы идете мимо шумных компаний — чернявые, загорелые итальянцы смеются, машут руками, громко ругаются. На столах у них запотевшие бокалы с пивом, огромные недоеденные пиццы на деревянных подносах, шарики жаренного сыра, пустые бокалы от вина.

    Парень обращается к двум девушкам, облюбовавшим угловой столик, с просьбой уступить тебе и твоему страждущему телефону. Те пожимают плечами, видимо, уже достаточно напились, чтобы не жаться в углу, и смело передвигаются на соседний.

    Парень смахивает с твоего стола крошки, промакивает полотенцем круглые влажные следы от кружек и водружает перед тобой меню. Он помогает тебе найти розетку и, сообщив, что он будет рядом, если ты что-то выберешь, удаляется. Он появляется уже через пол-минуты и оставляет на твоем столике блюдце с жаренными солеными семечками, а после вновь уходит.

    Твой телефон, поломавшись с минуту, включается, охотно подрубается к местному Wi-Fi и закачка продолжается. Тебе нужно подождать еще две минуты.

  17. Про чай здесь, похоже, пока еще не слыхали. Раз так, лучше уж взять пиво, чем кофе. Озадачив официанта заказом на Моретти за четыре пятьдесят и брускетту с тунцом, я возвращаюсь к телефону — пора бы уже. Вокруг все настолько пестро, что затеряться здесь, в своем углу, мне не составит труда. Не удивлюсь, если даже официант, вернувшись с пивом, не сможет меня найти среди вывесок, манекенов и торчащих из стен автомобилей.

  18. Наконец, ролик весь у тебя, целиком и полностью. Из-за шума вокруг ты с трудом разбираешь слова.

    "Сначала камера демонстрирует деревянную поверхность — вероятно, стол. Выглядит этот стол довольно старым и обшарпанным, его поверхность покрыта пылью и царапинами. Затем фокус перемещается и, наконец, появляется лицо Адриано, правда, в нём нет ни капли обычного дружелюбия и жизнерадостности. 

    — Ты что, меня снимаешь? — интересуется он. — Что это за штучки? 

    Он начинает озираться, а камера отодвигается. Становится видно, что он сидит на металлическом стуле, руки заведены назад. Одет в обычную для себя цветастую рубашку и импозантный брендовый плащ. Пол бетонный, деревянные стены расположены далеко и утоплены во мраке. Свет падает скорее всего от обыкновенной лампочки, висящей вверху, в воздухе кружит пыль. В глубине большого помещения высятся стеллажи с ящиками. 

    Оператор устанавливает телефон так, чтоб в камере был видел Адриано — он сидит полубоком и край стола обрезает его по грудь.

    — Аа, я понял!- восклицает он, следя глазами за кем-то, кто перемещается вне пределов видимости экрана. Он расслабленно откидывается на спинку стула и напускает на себя самодовольный вид.

    — Я знал, что рано или поздно такое дерьмо случится. Наверное, фотки со мной плохо подчищают, раз уж вы обо мне узнали. Или твои наниматели лично знакомы с дедом? Что они не поделили? Им не достался билет на Богемскую рощу? Или стоимость информации смутила? Ну, и сколько вы надеетесь отжать? Вы в суммах не стесняйтесь, дед за ценой не постоит. Так мне что, на камеру сказать, чтоб меня спасали, да? 

    Ответа ему никакого не достается. Судя по тому, как движутся глаза Адриано — его молчаливый собеседник продолжает перемещаться. Из-за величины помещения движения, которые тот производят, вызывают эхо — он как будто перекладывает ящики и гремит инструментами.

    Адриано в это время пытается оглянуться и посмотреть, что у него с руками. Судя по металлическому лязгу, он прикован к своему стулу наручниками. Он пробует подвигать стул, но тот скорее всего приварен к полу. Потом он возвращает внимание "оператору".

    — Что мы тратим зря время, ролик-то уже снимается! — он улыбается, вероятно, пока чувствуя себя достаточно уверенно. — Сколько  я нынче стою на рынке? Мне даже интересно.

    Ответа по-прежнему нет.

    — А знаешь, — Адриано бросает задумчивый взгляд на камеру, нетерпеливо ёрзает на стуле, и его улыбка уже не такая уверенная. — Может, я могу помочь решить твою проблему? Я ведь могу дать тебе нужную сумму денег прямо сейчас. Мы могли бы подойти к ближайшему банкомату. Если держать меня на прицеле пушки, то ты ничем не рискуешь. Сколько ты хочешь? Сто тысяч долларов?.. Пятьсот?… Я могу снять даже миллион, если нужно. Нет?.. Хочешь ещё больше?..

    Пауза, он кусает губы и прикидывает что-то, рассматривая гремящего невидимым инвентарем собеседника.

    — Деньги тебя не интересуют, да? Так может я могу помочь с информацией? Что ты хочешь узнать? Может я располагаю нужными сведениями? Или… Может у тебя кто-то болен и тебе нужен специалист, чтоб выяснить, что с ним? Послушай, мы не такие уж и меркантильные, правда. Я могу посмотреть — бесплатно, совершенно бесплатно, слышишь? Тебе ничего не будет, просто развяжи меня, и я постараюсь тебе помочь.

    Пауза, молчание.

    — Ты можешь получить то, что тебе надо, прямо сейчас, к чему вот это все?.. — очевидно Адриано уже сильно нервничает.

    Он пробует на прочность наручники, его взгляд мечется от камеры к пленителю, несколько раз он зажмуривается — вероятно пробуя вытащить руки из браслетов, но он не из тех, кто способен себя покалечить.

    — Если ты будешь молчать, мы же ни к чему не придем! — восклицает он. — А может, ты просто не знаешь, кто я такой? Может, ты меня с кем-то путаешь? Ты совершаешь большую ошибку, девочка, и… и у этой ошибки могут быть серьёзные последствия. Я уже должен быть в аэропорту, и если я там не появлюсь, то меня сразу же будут искать. У наших машин есть датчики, и у моего телефона GPS и… Да я не удивлюсь, если дед в меня чип вживил! — он смеется — в одиночестве. 

    Судя по его взгляду, пленитель идет к нему, Адриано подбирается и смотрит с недоумением. У самого края экрана чья-то смуглая рука устанавливает красную свечу и зажигает её, на миг обзор заслоняют крепкие женские бедра, затянутые в темные джинсы. Пламя свечи дрожит и коптит, Адриано смотрит на огонёк и, к нему как будто возвращается присутствие духа:

    — Это очень романтично, правда, — смеется он. — И благовония, и свечи — просто супер. Всё же мне кажется для первого свидания можно было затеять что-то попроще. И послушай, у меня есть бойфренд — ему всё это не очень понравится.

    В ответ ему раздается мелодичный смех. Сильный женский голос говорит:

    — У меня тоже есть… бойфренд. И ему это как раз-таки понравится.

    — Да? — Адриано очевидно рад, что она заговорила. -Твой бойфренд больной на голову, ты в курсе? Ему нравится смотреть, да? — он вертит головой, всматриваясь в тени. — ЭЙ, ВЫХОДИ СЮДА, ИЗВРАЩЕНЕЦ! БУДЬ МУЖЧИНОЙ! Нет, серьёзно, это уже далеко зашло — вы могли бы выбрать себе кого-то попроще, и … 

    Он замолкает, глядя куда-то вниз. Девушка появляется за ним — она высокая, смуглая, крепко сбитое тело, на обнаженных руках перекатываются мускулы, голова, увенчанная короной темных волос, повязана алым шарфом. Она убирает с пола какие-то большие разложенные картонки. Адриано таращится на пол слишком долго. Затем переводит взгляд на девушку — лицо у него белое и испуганное.

    — Откуда ты знаешь?.. — спрашивает он. — Что тебе нужно? Что всё это значит?.. — он задыхается, что бы там ни было на полу, он в ужасе.- Кто ты?

    — Сиди спокойно, и больно не будет, — говорит девушка, она на миг пропадает из поля зрения, Адриано успевает бросить ещё один панический взгляд на камеру, а затем она появляется, опирается о стул коленом и придвигается к пленнику максимально близко. Выглядит как эротический зачин для порно с доминирующей леди.

    — Успокойся, — ласково говорит она, вынуждая его запрокинуть голову и гладя лицо, рука скользит к затылку. — Меня просили не делать тебе больно, так что веди себя тихо, и я сделаю всё быстро…

    Она крепко хватает его за волосы, во второй руке появляется что-то длинное и острое — миг, она глубоко вонзает эту штуку в голову Адриано, точно в глаз. Его тело выгибается, несколько секунд его сотрясает мелкая дрожь, а затем оно безжизненно обмякает на стуле. Девушка таким же быстрым движением вонзает спицу и во второй глаз. Отпустив его запрокинутую голову, она отступает и говорит:

    — Передашь это папаше, если опять ничего не выйдет, — и плюет ему в лицо.

    Оставшуюся минуту экран демонстрирует неподвижное тело Адриано, пока девушка вновь занимается чем-то за пределами видимости. После она берет телефон и выключает запись."

  19. Все это время я сжимаю телефон до побелевших подушечек пальцев. В голове — шум. Экран прогнулся — может, они даже от такого ломаются, но какая разница… да и я все равно не могу разжать пальцы. Я уже видел, как умирают… нет — как убивают. Я вижу, что это не постановка, но сказать, будто я это понимаю, будет преувеличением — в голове только шум. Я не понимаю ничего: где я, кто вокруг и почему происходит то, что я вижу. Пока я позировал перед камерами. Пока я провожал Лиз. Пока я развлекался черт знает где вместо того, чтобы быть там, где должен и в первые в жизни защитить того, кто дорог.

    Я сижу так до тех пор, пока что-то не упирается мне в руку — так неожиданно, что рефлексы опережают меня, занятого шумом: я взмахиваю рукой и брускетта взлетает, рассыпаясь на компоненты, пиво опрокидывается и растекается по столу, а я все так же сжимаю телефон, притягивая его к груди, чтобы своим телом заслонить от разлетающейся и растекающейся еды. Я не знаю — если я поврежу телефон, пропадет ли видеоролик? Это первая мысль, пробившаяся сквозь шум — и она заставляет меня ослабить пальцы. Это больно. От оцепеневших до непослушания пальцев боль растекается — скрючивает плечи, сжимает виски, бьет под колени, а потом сосредотачивается в груди громко бьющимся комом. От него не только больно — страшно.

    Это конец. Кажется, я сказал это вслух, потому что в этот момент я начал дышать — но на самом деле я не уверен. Даже если сказал, я бы все равно не успел расслышать сам себя, как не расслышал официанта и всех остальных, потому что я уже давно бегу по улице — к ближайшему отделению полиции. Или мне кажется, что я бегу очень давно, ведь улица все не заканчивается — я не добрался и до поворота. Только кажется. Я могу это понять, потому что такое случается, когда… Когда-то давно такое случалось — ты поднимаешь оружие, и рука двигается целую вечность. Даже непонятно, почему за это время не успевали разбежаться все те, в чью сторону поднимался прицел… Это было давно. Может быть, слишком давно и я уже разучился разбирать, что к чему?

    Мне приходится остановиться, чтобы вытащить телефон. Я нахожу номер Адриано и заношу над ним палец. Не решаюсь нажать — закрываю список контактов. Снова захожу, нажимаю — останавливаю вызов. Если все взаправду, звонком я себя выдам. Запускаю ролик и заставляю себя посмотреть еще раз. Может быть, это плохая шутка?

  20. Свет, шум, запахи еды, все это остается далеко позади. (Как и сумка с твоими вещами.) Когда ты снова начинаешь воспринимать реальность, местность вокруг кажется не знакомой. Ты — в какой-то черно-синей безлюдной стране, среди бетонных стен, среди погасших окон.

    Когда ты начинаешь звонить — тебе сообщают, что абонент недоступен. Ролик все тот же, что и раньше: вот он живой, и как будто еще можно что-то сделать, чтобы фильм кончился по-другому. Ты просто недостаточно быстрый и сообразительный, чтобы догадаться, как это сделать. И вот он… телефон снова разряжается, милосердно не показав тебе эту смерть во второй раз.

    Указатели улиц сообщают, что ты на улице Национале. Ближайший полицейский участок недалеко — на Сан-Витале.

  21. Сумка? Что там у меня в ней было? Вряд ли что-то ценное… И что за мысли, как они могут появляться у меня в голове сейчас — о сумке с пропитанными потом тряпками.

    Ах черт, вызов все-таки пошел, а я ведь был уверен, что отменил его в ту же секунду! Еще одно непоправимое событие. И ничего не сделать.

    Я быстрым и четким шагом направляюсь в сторону Сан-Витале, сжимая замолчавший телефон в кармане. Нужно собраться. Сказать "нет" незапланированной неотвратимости. Не выпускать телефон из рук. Не верить. Не проморгать.

    Если по дороге мне попадается такси — ловлю, лишь бы было быстрее.

  22. Бумажник и ключи от квартиры у тебя с собой, а остальное несущественно. Разве что, когда ты окажешься дома, тебе придется потрудится, чтобы найти, чем зарядить телефон. 

    Такси тебе попадается, но уже у самого участка. Оно пустое — а водительская дверца распахнута, на приборной панели что-то тревожно мигает. На брусчатке у машины влажно блестит темное пятно в ореоле брызг, струй и капель. 

    Чтобы попасть в полицейский участок, тебе приходится пройти под арку во внутренний двор, освещенный двумя зеленоватыми фонарями. Машин там почти нет, в здании горит только два окна.

    Ты беспрепятственно проходишь внутрь и там тебя останавливает охранник, подавший голос их вахтерской будки:

    — Вы куда?..

    Охранник пожилой и говорит так, будто только что встал с постели — язык едва ворочается.

  23. Я замедляю шаг у такси. Мысль о том, что внутри я мог бы немного зарядить телефон, тянет к машине магнитом, но отсутствие водителя и лужа… В этом больше неприятностей и пользы — и я прохожу мимо, в участок.

    Услышав обращенный ко мне вопрос, я останавливаюсь и молча смотрю на охранника. Кажется, голова почему-то втягивается в плечи и взгляд… с ним тоже происходит что-то не то, но у меня нет сил разбираться с собственной позой и выражением лица, потому что язык будто присох к небу. Я достаю из кармана телефон и тычу им в сторону охранника, не ослабляя при этом хватки:

    — Нужно подзарядить… 

    На последнем слове язык снова словно немеет, и я осматриваюсь в поисках кулера с водой — мне бы глоток, и я смог бы рассказать получше.

  24. — У вас что-то случилось? Позвонить надо? — вахтер поднимается со своего места и почему-то держится за стенку, пока выбирается из своего бокса. — Я могу свой дать…

    Кулера поблизости ты не видишь, большая часть помещения погружена во мрак — отсюда ты видишь только два черных провала коридоров и слабо освещенную лестницу на второй этаж.

  25. Мотаю головой и категорически не хочу выпускать телефон из рук.

    — Позарядить, — пытаюсь сглотнуть несуществующую слюну, но горло как будто распухло и схлопнулось. Вот тебе и вся физическая подготовка и сушка… Одна красота, никакой пользы. — Здесь доказательства… преступления… нужно заявление…

    Я потрясаю зажатым в руке телефоном, как будто в нем найдется страшный компромат на каждого, и стараюсь восстановить дыхание, чтобы уже наконец выдавить из себя что-нибудь внятное.

  26. — А, заявление… — слабым голосом говорит вахтер.  — Вам на второй этаж… Кабинет 217.

    Он показывает тебе на освещенную дрянной лампой лестницу и падает обратно в свое кресло.

  27. Несмотря на то, что я получил разрешение двигаться дальше к цели, руки мои сжимаются в кулаки, а тело пробивает дрожь — из-за того, что я не могу его ударить. Его безразличие, равнодушие и тупость — троекратное оскорбление моему горю. И я такой не один! К нему приходит множество людей, а этот бюрократ только и может, что греть зад в кресле, в котором скоро перестанет помещаться. Одного такого я смогу выдержать, но только одного. Всех остальных я заставлю выполнять свою работу. Надеюсь, мой взгляд все ему сказал.

    Это ничтожество мне не поможет. Я молча иду дальше — к лестнице и выше, на второй этаж, высматривая розетки, кулер или дверь в туалет, чтобы промочить горло и успокоиться. Но все это быстро, потому что ко мне приходит подозрение: никто мне не поможет. Нужно закончить здесь и брать все в свои руки как можно скорее. 

  28. К сожалению, твоего взгляда вахтер не видит, так как усевшись, он подпирает лоб рукой, как будто его обуревают переживания не меньшие, чем твои. 

    Пара розеток действительно виднеется в коридоре второго этажа — у самого пола. Здесь царит тишина и все тот же полумрак — лампы в коридоре горят одна через две. Кабинет номер 217 ты находишь довольно быстро, и сунувшись туда, видишь просторный пустой офис, исполненный в форме буквы Г, где располагается около 7-и столов, на которых стоят ноутбуки, принтеры, стаканы с ручками и карандашами, а также ящики и папки с бумагами. На полу лежит неопрятный линолеум, горит только один светильник — над столом напротив двери. Справа от себя ты видишь вожделенный кулер, рядом с которым располагается электрочайник и десяток разномастных кружек.

    Войдя внутрь, ты обнаруживаешь, что офис не такой уж пустой — чуть дальше за столом и за углом открыта дверь из-за которой доносится мужской голос:

    — Послушай, Валерио, ты меня извини, но тебе пора вызывать скорую — это уж точно ненормально… Ты себя в зеркало видел? О боже… — в последней фразе слышится брезгливость пополам с жалостью.

    Из-за двери слышаться приглушенные звуки рвоты. Оттуда же появляется грузный бесформенный мужчина с усиками и волосами собранными в сальный хвост. В руке он держит швабру, униформа, натянутая на животе, позволяет с уверенностью отнести этого типа к категории уборщиков.

    Заметив тебя, толстяк моргает и спрашивает:

    — У вас что-то случилось, синьор?

  29. Ждать чего бы то ни было от этих ребят слишком глупо. Они давно покинули передовую и живут в тылу. В очередной раз я совсем не там, где должен быть.

    Киваю — у синьора что-то случилось, — но прежде чем ответить наливаю себе воды в одноразовый стаканчик из кулера. Руки больше не дрожат.

    — Тибо Туссента, — я называю место нынешней работы, а следом — и военное звание запаса, и перехожу к делу: — У меня есть свидетельство убийства. Есть розетка?

    Я делаю глоток. Руки не дрожат. Неужели я так быстро оправился? Если я могу оправится после такого, что же я за чудовище? Может ли хоть что-то по-настоящему меня ранить?

  30. Уборщик продолжает поглядывать в дверь туалета, пока ты разбираешься с водой. 

    — Убийства? О блин… — говорит толстяк, поколебавшись, он осматривается вокруг, прислоняет свою швабру к стене и идет к столу.

    — Я тут это… Не работаю… В смысле, я не полицейский, но тут такое… — из туалета снова доносятся звуки рвоты. — Господи, что за ночь! То у одного мозги через нос текут, то еще это… — он бормочет и в это же время шарится по освещенному офисному столу. — Вот! — он поднимает зажатый в толстом кулаке шнур. — Подключайте, синьор, — показывает на розетку, которая вмонтирована прямо в стол. —  Вы на камеру записали, да? Я не совсем уверен, что тут делать надо… Давайте перекинем синьору Сесто запись на рабочий стол. Я напишу тут записку об этом, и мы приложим ваше заявление. Сегодня синьор Сесто вряд ли сможет вам помочь, но утром я скажу его сменщику о том, что случилось, и он свяжется с вами по телефону. Да вот как раз бланки заявления.

    Уборщик кладет перед тобой  чистый бланк и папку, в которой лежат уже принятые заявления. Ручек полным полно в стакане.

  31. Телефон подключаю — что бы там ни было, какой бы беспредел не творился вокруг, а зарядить его нужно. Указательным пальцем несколько раз очерчиваю круг в воздухе, имитируя зарядку и подкрепляя слова жестом:

    — Ему нужно зарядиться, — перед тем, как что бы то ни было им сбросить, я намерен переслать видео на резервный адрес. На месте полиции я бы изъял свой аппарат, и если они не сделают этого сейчас — могут сделать очень скоро, а мне нужна копия. — Здесь больше никого нет? Дело требует немедленного реагирования. Нельзя просто оставить все на рабочем столе. А что с соседним отделением?

    Я нарочно говорю громко, чтобы человек в туалете мог все слышать несмотря на издаваемые им же звуки. Закончив, я одними губами спрашиваю "Сеньор Сесто?" — и тычу пальцем в сторону туалета. Неудивительно, что преступность процветает. Вскоре вся страна превратиться в один неблагополучный квартал.

  32. — Сегодня на дежурстве только синьор Сесто, — пожимает плечами уборщик и оглядывается, будто надеясь обнаружить ещё кого-то. — Но даже если бы и был кто-то, они тут только регистрируют заявления и все, а дальше отправляют куда надо. Наверное… О, я знаю! Вы можете подняться на третий этаж в диспетчерскую, там две девушки. Они смогут отправить патруль на место происшествия… Э-э-э… А может нам скорую вызвать ещё? Вы помните адрес, где это произошло? А ближайший участок тут на Виа Фарини, это в четырех остановках отсюда…

    Когда ты беззвучно спрашиваешь о полицейском, уборщик спохватывается и возвращается к двери.

    — Святая Мария! — восклицает он, округлив глаза, после чего стремительно исчезает в туалете. — Синьор Сесто! О господи… Вы живы? Так… Вот так… Одну минуту… Сейчас… Доброй ночи! Нам нужна скорая в полицейском участке на Сан-Витале, 15. Тут человек без сознания. Может даже умирает — у него полчаса была жуткая рвота… Да-да, быстрее пожалуйста…

  33. Чего я ждал от уборщика? Хорошо, что он умеет разговаривать и звонить по телефону. Больше, чем сам уборщик, меня бесит только Сесто, который остался в таком состоянии на дежурстве вместо того, чтобы вызвать смену и уехать болеть домой.

    Может быть, выложить все в интернет? Именно так сейчас привлекают внимание ко всему на свете. Заодно снять видео о том, что происходит в полицейском участке и как тут относятся к заявителям… Что это за полиция, где только регистрируют заявления? 

    Пока весь этот бред крутится у меня в голове, я успеваю ударить кулаком по столу и чертыхнуться. Не выпуская из виду заряжающийся телефон (мало ли что взбредет в голову уборщику, он вряд ли много зарабатывает), я заглядываю к Сесто. В конце концов, я могу и первую помощь оказать. Не то чтобы очень хочу этого, но потом можно будет рассказать о себе как о герое.  Только слушать мои рассказы больше некому. Больше некому. Больше некому. Вместо меня, вместо этой комнаты, вместо всего мира — только эти слова и стук снова участившегося сердца. Несколько минут я не могу понять, на что именно смотрю, так что даже если вместо облеванного Сесто передо мной расчлененные трупы полицейских — вряд ли у меня на лице дрогнул хоть один мускул.

  34. Заглянув в уборную, ты видишь светлое бежевое помещение с двумя белоснежными раковинами, одним писсуаром и двумя кабинками.

    Уборщик кудахчет в трубку, которую зажимает плечом, и вытаскивает из кабинки за ноги бездыханное тело парня лет 27-и в ярко синей рубашке, голова того безвольно качается на кафеле, в углу рта и на подбородке следы рвоты. Запах здесь разумеется отвратительный. Уборщик пытается уложить того поприличнее, стаскивает с себя куртку и подкладывает полицейскому под голову, рискуя вызвать у того смерть от собственный рвотных масс.

  35. Может быть, это чей-то Адриано?

    В общем-то, плевать — ведь не мой.

    Я представляю, как разворачиваюсь, забираю телефон, выхожу из здания. В такси заказываю билеты на самолет, заезжаю домой за вещами. И через какое-то время — сколько там лететь через океан? — общаюсь с более адекватными копами.

    И никаких сожалений.

    Снова и снова прокручивая этот сценарий, я подхожу к парню, опускаюсь на колени и осторожно, но быстро освобождаю его от рук и куртки уборщика. Куртка отправляется ему под ноги, а уборщик хорошо бы убрался с глаз… Повернув парня на бок, я открываю ему рот, надавив на нижнюю челюсть так, чтобы она вышла из сустава — это легко, ее потом запросто вправят, зато теперь он не подавится и не откусит мне пальцы, пока я отчищаю его рот от рвотных масс. Проверяю дыхание, пульс и наличие крови в рвоте.

    Мне плевать, что с тобой будет, парень. Я не очень-то и стараюсь — всего-то делаю, что умею. Если бы надо было вместо этого в тебя стрелять — застрелил бы с таким же равнодушием. Ничего личного.

  36. Уборщик сначала пытается возражать, торопливо прощаясь со скорой, но замолкает, видя, как уверенно ты действуешь. Он даже отступает, чтобы не загораживать свет от ламп.

    Дыхание у парня поверхностное, пульс слабый, а в рвоте видны следы крови. Если бы не начинающая расплываться талия и мерзкая субстанция на лице, Сесто был бы даже симпатичным — черные красивые волосы, длинные ресницы, мужественный подбородок. 

    — … вау, вы наверное врач, синьор Туссента?.. — доносится до тебя уважительное сверху. — … Может я чем-то помочь могу?.. Может аптечку поискать, пока не приехали, или еще чего?.. — спрашивает он робко.

  37. — Принеси лед или гипотермический пакет из аптечки, — распоряжаюсь я, заметив кровь в рвоте. Если скорая не поторопится, шансов у него немного. Оставлять что бы то ни было на рабочем столе Сесто нет никакого смысла.

  38. — Л-лед… заикаясь переспрашивает уборщик, лихорадочно думая, где его здесь можно достать. 

    Про пакет он явно впервые слышит, но зацепившись за знакомое слово "аптечка" исчезает, двигаясь с небывалым для его пропорций проворством. 

    Ищет он её долго, и, судя по звукам, выбрасывая на пол ящики и переворачивая вверх дном столы. С вожделенной черной коробкой он возвращается в тот момент, когда до вас начинают доносится приближающиеся звуки сирен скорой помощи. В аптечке на дне находится голубая упаковка Deep Freeze. Уборщик стоит над над тобой, пока ты копаешься в аптечке, завороженно рассматривая лицо Сесто и прикидывая, не умер ли тот.

  39. С удовольствием позволяю себе несколько сильных ударов по пакету, но реакция в нем начинается слишком быстро, не позволяя боли в руке достичь спасительного уровня. Нашу полицию хорошо снабжают, у нас вот были пакеты "ноу нейм".

    Расстегнув пару пуговиц на рубашке копа чуть чуть пониже диафрагмы, в область желудка, пристраиваю туда пакет, как в карман, и пристроив и еще раз проверяю пульс. 

    — Скажи парамедикам, что у него че… — в середине фразы я думаю, что они и сами все заметят, а если не поймут — то такие врачи ему уже не помогут. Так и не закончив, я выхожу, чтобы проверить заряд у своего телефона — надеюсь, его достаточно, чтобы я мог уйти. 

     

  40. Пульс у Сесто все такой же, но по крайней мере, он есть. 

    — Что им сказать? — переспрашивает, бредя за тобой уборщик, но в дверях туалета останавливается, чтобы не терять полицейского из виду, наверняка полагая, что своим присутствием помогает ему поддерживать жизнь.

     По подоконнику помещения бегают красные всполохи — скорая припарковалась у здания.

    Твой телефон, будучи выключенным, успел зарядиться до 23 %. Этого вполне хватит, чтобы доехать до дома на такси, даже слушая при этом музыку или мониторя социальные сети.

  41. Мотнув головой — нет, ничего — я стряхиваю вопрос уборщика, как назойливое насекомое. Ничего этого больше нет — ни комнаты, ни Сесто, ни стола — они умерли вместе с Адриано, потому что никак не могут мне помочь сейчас. 

    Сжимая телефон в руке, я выхожу из кабинета. Дверь тоже перестала существовать — и я не тянусь к ручке, будто собираясь пройти сквозь полотно. Распахнувшись от удара ноги, занесенной для очередного шага, дверь выпускает меня в уже знакомый коридор к уже знакомой лестницей. Поднимаюсь еще на один этаж. Если есть рай на небесах, то с каждым шагом мы немножко ближе…

    Оказавшись на третьем, я готов подниматься дальше — до самой крыши, но вовремя вспоминаю про возможности самолета. Отличный повод зарезервировать место — звоню в аэропорт, чтобы заказать билеты на утренний рейс в Чикаго — за любые деньги. Даже если такого рейса нет — пусть сделают. Только после звонка хватка на телефоне слегка ослабевает — и я продолжаю поиски девушек из диспетчерской.

  42. С рейсом тебе везет — кто-то отказался от билетов и тебе достается одно из мест со скидкой, но в аэропорту надо быть к 8 часам утра. 

    На третьем этаже диспетчерскую ты находишь по приоткрытой двери, из которой падает свет. Там сидят трое девушек, двое из которых уже заняты какими-то вызовами. Одна говорит в телефон, что уже вызвала патруль, чтобы разнять какую-то драку в баре, другая пытается втолковать кому-то, что они не туда звонят и им надо набрать телефон скорой. Третья девушка, сидящая ближе к двери, вопросительно смотрит на тебя, когда ты туда входишь.

    Выслушав твою ситуацию, она сообщает тебе, что ты в любом случае должен спуститься вниз и оставить заявление. Потому что сначала нужно получить подтверждение, что синьор Баттиста является гражданином Италии и после этого департамент свяжется с полицией Чикаго, чтобы начать расследование. И раньше утра тебе с этим точно никто не поможет.

  43. Первым делом проверяю, сколько у меня осталось времени. Диспетчерская вместо настоящей полиции — это даже хорошо. Они меня здесь не задержат, а в возможности местных защитников правопорядка я верю все меньше.

    Тебе нужно самой отправить скорую на место, неужели непонятно?

    Я оставляю свое мнение при себе и стараюсь не бросать на операторов недобрых взглядов. Просто сделаем все быстро.

    — Мне нужно оставить заявление, — подхожу я к свободной девушке. — С господином Сесто случилась неприятность, ему срочно нужно к врачу. А больше внизу никого нет. Мне сказали, я смогу сделать это здесь. Надеюсь, вы мне поможете и не придется ехать еще куда-то посреди ночи, — я нахожу в себе силы добавить последнюю фразу и даже сказать ее устало и просительно, чтобы вызвать сочувствие, а не протест. — Поможете?

    Нет, на какой бы то ни было выразительный взгляд я сейчас не способен.

    Хотя, наверное, в глазах и без того только боль — поэтому я все же не скрываю их от той, к кому обращаюсь. 

     

  44. — А что с Сесто?.. — округлив глаза, спрашивает девушка, но что-то в твоем лице все же заставляет ее забыть о вопросе. Она поднимается с места, бросает коллегам — "Возьмёте трубку, если что?" и не дождавшись их согласия, выскакивает в коридор.

    — Идемте, я все оформлю.

    Внизу на лестнице вы сталкиваетесь с врачами, которые уносят белого, как труп, Сесто на носилках. За ними идет уборщик и перечисляет врачу все, что ты делал, оказывая помощь пострадавшему, а потом указывает на тебя и говорит с уважением, что это ты помог полицейскому.

    Девушка, посторонившись, чтобы дать им дорогу, провожает их испуганным взглядом, прижав ладонь ко рту. Когда они проходят мимо, она пару секунд борется с желанием побежать за ними, чтобы узнать, что происходит, но, бросив взгляд на тебе, продолжает свой путь к кабинету.

    Там она дает тебе чистый бланк и помогает заполнить заявление по образцу. Затем обещает, что как только придет смена Сесто — а она сейчас кого-нибудь вызовет, то первым же делом покажет ему твой документ. А затем она советует тебе пойти домой выпить успокоительного и поспать, на таком расстоянии ты все равно ничего не сможешь сделать, а полиция в свою очередь сделает все возможное, чтобы разыскать тех, кто это сделал, и позвонит тебе как только наладится связь с полицией Чикаго. Она просит оставить ей твой номер телефона, и обещает сама же завтра позвонить тебе, чтобы сказать, как идут дела.

  45. Появление врачей, уборщика и Сесто я воспринимаю равнодушно — их больше нет в моем мире. Воздерживаясь от рассказов и объяснений, заполняю бланки. Совсем уж быстро и четко не получается — я не силен в бюрократии, но нежелание задавать вопросы сильнее ощущения  беспомощности перед анкетой. Если где-то что-то заполнено неверно — позвонят и уточнят, уж контакты я указал однозначно в нужной графе. Правда, все же пришлось раскрыть рот, чтобы перебросить видео — но я смог это пережить.

    Девушка успевает что-то понять из заполняемых мной бумаг и даже начинает давать советы, но я не намерен их слушать. Как только поставлена последняя точка — я ухожу, не прощаясь и не оглядываясь, где-то на словах об успокоительных, чтобы на улице поймать такси и ехать домой.

    Она не причем, но я предпочел бы, чтобы она была виновата. Хотя бы в чем-нибудь в моей жизни. Лишь бы не только я.

    В машине я брожу по аккаунтам Адриано — на этот раз уже не беспокоясь об анонимности, как обычно. Стараясь не смотреть на фото, сохраняю себе все его плейлисты. 

  46. Пока ты заполняешь бланки, девушка торопливо перекидывает твое видео на рабочий стол Сесто. При этом у нее явно возникают какие-то трудности, потому что пару раз она бормочет что-то вроде "Да что ж такое…", "Что тебе надо…", "Ну ладно сохраняй так…".

    В полицейском участке тебя больше никто не задерживает. Когда ты проходишь мимо главного входа, санитары возятся в будке вахтера, но едва ли ты обращаешь на это внимание.

    Таксист тебе попадается неболтливый, и музыка у него не играет — даже если бы это было не так, вряд ли что-то могло просочится из наружного мира в окутывающий тебя кокон безысходности. 

    Из аккаунтов у Адриано есть заброшенный Фейсбук, где можно обнаружить несколько его подростковых фото, еще более заброшенный Твиттер, Инстаграм, в котором последней фотографией остался снимок с Томасом, и Саундклауд, где хранятся все его плейлисты с песнями эпохи диско, испанской гитарой и безликим клубным мусором.

    В какой-то момент, листая все эти страницы, ты отключаешься — то ли из-за нервного перенапряжения, то ли из-за мерного покачивания машины.

    В твоем сне играет музыка — тот самый бУхающий клубный мусор, сердцебиение ночи, отдающееся где-то в животе. Ты сидишь на кожаном диванчике за низким столиком, заставленном полупустыми стаканами от коктейлей, вокруг двигаются тени — они танцуют то быстро, то замедленно. Адриано стоит перед тобой и смотрит на тебя через стол, он снимает очки и манит тебя рукой, затянутой в перчатку. Он улыбается, и ты с непонятным для тебя ужасом понимаешь, что он не знает, что умер.  Он идет вглубь танцующей толпы и оглядывается, чтобы убедится, идешь ли ты за ним. Звать его бесполезно, музыка грохочет — что бы вы ни сказали, друг друга не услышите. Он уже почти теряется в толпе, и ты спешишь за ним, едва не опрокинув столик, пробираясь через пляшущих прожигателей жизни.

    Адриано входит в дверной проем, занавешенный широкими розовыми полосами из пластика. Как только ты сам одолеваешь это препятствие, грохочущая музыка остается позади. 

    Ты оказываешься в холле клуба. У гардеробной стойки толпится дюжина солдат, кто-то сидит прямо на ней, прислонив к себе винтовку. Ты узнаешь форму своего взвода. И лица ты узнаешь — все они умерли. Каждый из этих парней не вернулся с войны. Они окружают Адриано, и они стоят там, болтают, смеются и кого-то обсуждают. Передают друг друг фотографию, и эта карточка оказывается в руках Адриано.

    -… Я не могу поверить! Не может быть! — говорит он с веселым замешательством, вглядываясь в фотоснимок. 

    Он поднимает глаза, наконец, заметив тебя — и остальные тоже на тебя смотрят.

    — Они говорят, что ты спал со своей матерью! Как же так, Тибо?.. — восклицает Адриано возмущенно и поворачивает к тебе фотографию, ту самую, которую ты тогда, годы назад, показывал сослуживцам.- Как ты мог? Что ты за человек?!

    От необходимости отвечать тебя спасает  чья-то рука, тормошащая тебя за плечо. Хриплый голос довольно неприветливо говорит:

    — Синьор! Синьор, мы приехали. С вас 14 евро.

  47. Я и не пытаюсь его звать. Я и руку протянуть в его сторону боюсь, и шаг сделать трудно — вдруг он рассеется, окажется кем-то другим, так неудачно похожим на моего Адриано. Но я иду за ним, бегу, каждым своим движением рискую уничтожить этот счастливый мираж.

    Я думал, все они мертвы… Губы начинают расползаться в улыбке — Адриано (а это ведь он! Он!) и ребята! Да я познакомлю вас сейчас, как же удачно. Какая глупая была шутка, и какой только идиот мог так… но что-то нехорошо, что-то неправильно. Почему они меня не встречают, что у них там может быть важнее нашей встречи на этом фото?

    Я вижу карточку, сначала неуловимый край, но этого достаточно. Зарождающаяся улыбка гаснет, и я не просто подозреваю — я знаю, что это за фото. Эта новая шутка еще хуже. Адриано говорит со мной — и я понимаю, что он им верит. Гнев захлестывает, топит в своей горячке — и я сильнее всех злюсь на него, ведь я хотел его спасть! За него мстить. Я больше не владею собой — мои руки готовы размазать по стенам все эти хохочущие рожи, а потом я покажу и ему, если он забыл, с кем и как я предпочитаю спать…

    …Что за мерзкий голос. Кажется, я его ударил. 

    — Не надо меня трогать, — говорю я водителю вместо извинений. 

    Плохой сон. Он еще не отпустил меня, в ушах — отголоски музыки… Черт, нет, это плейлист Адриано — так и играет. Недавний кошмар проносится в памяти снова и снова, пока я пытаюсь расшевелить свое сонное тело и отлепить его от сиденья. Если бы я мог опять ударить водителя — как это было бы хорошо.

    — Плохой сон, — выжимаю из себя вместе с 14 евро.

    Он был так же страшен, как вся эта долгая ночь. Самая долгая ночь в моей жизни.

  48. — Господи, твою мать, псих!.. — восклицает таксист, отшатнувшись от тебя и трогая разбитую губу, а затем рассматривая пальцы.

    — 14. Евро. — повторяет он, снова глядя на тебя. Брови его сошлись на переносице, и он явно обдумывает, списать все на неудачную случайность или все же применить к тебе какие-то ответные меры.

  49. Деньги я оставляю ему на сиденье — вряд ли он отважится протянуть ко мне руку, да и мне так легче держаться. Ровно 14 евро. Что он там себе думает — то пусть останется с ним.

    Проверяю, не забыл ли чего в салоне (главное — телефон), и отворачиваюсь от машины.  Все вокруг выглядит совсем обыкновенным — и это похоже на предательство. Никакой четкости линий, как будто я приехал сюда в последний раз, или тумана, как будто реальность не может существовать без Адриано. Нет. Все абсолютно обыкновенно.

    Нужно начать курить. Пусть голова заполняется дымом вместо таких мыслей. Поднимаюсь к себе, чтобы принять собрать вещи. Только бросив ключи на зеркало в коридоре, понимаю, что первым делом мне нужен душ. Я ведь даже руки не вымыл после того, как прочищал Сесто рот и возился с его загаженными шмотками.

  50. На улицах в такой час никого не видно — во всем твоем доме слабо горит одно-единственное окно на самом верхнем этаже. Ночную тишину нарушает лишь далекий звук сирены скорой помощи.

    Квартира встречает тебя знакомыми запахами и темнотой.

     

Добавить комментарий