Первая смена

«Как хорошо летним вечером сидеть на веранде; как легко и спокойно; вот если бы этот вечер никогда не кончался!» (Рэй Брэдбери, «Вино из одуванчиков»)

Первыми на дежурство вступают Томас и Асмодей, хотя остальной лагерь пока не очень-то стремится улечься. Часы фокусника помогут вам опрелить свою смену.

Закладка Постоянная ссылка.

24 комментария

  1. — Что ж, значит, моя догадка верна? — усмехнулся я. — Поэтому вы даже скрытнее господина адвоката? Даже он любезно снабдил нас своим домашним адресом на случай, если кто-то решит поделиться с ним воспоминаниями о нашем приключении. — Впрочем, я не настаиваю, — добавил я, чтобы такое размышление не показалось моему собеседнику бестактным. — Я плохо разбираюсь как в светской, так и в публичной жизни: простите меня за это любопытство. 

  2.  — Я кажусь вам скрытным? — изумляется Асмодей. — Прошу простить, коли так. Мне нечего скрывать, кроме секретов своих иллюзионов. Уж поверьте, не один мой, с позволения сказать, коллега заложил бы душу нечистому, только бы разузнать, в чем их разгадка. Вместо ухищрений, на которые эти негодяи идут, чтобы выведать что-либо ценное, им стоило бы потратить усилия на создание собственных трюков.

    Он приподнимает котелок и представляется священнику лично:

     — Асмодей, фокусник-иллюзионист. Вы могли видеть мои афиши во множестве крупных городов на обоих континентах. Еще вчера я находился в Лондоне, где отдыхал в перерыве между иллюзионами. Однако, как видите, мне не долго удалось насладиться заслуженным покоем.

  3. Возле костра остался и адвокат, который нарезает вокруг вас круги и иногда присаживается с противоположной стороны у огня. 

  4. — У вас… оригинальное имя, — замечаю я. — Действительно запоминающееся. Поверить не могу, что я не запомнил его с первого раза. И не принимайте мои слова близко к сердцу — пожалуй, ваша, хм… профессия как раз располагает к тому, чтобы думать о загадках и тайнах. 

    Впрочем, разумеется, он назвал только свой сценический псевдоним. 

    — Значит, Лондон. Да уж, — я покачал головой. — Вам, наверное, даже во время отдыха приходится тренироваться в каких-то трюках? 

  5.  — Вы совершенно правы, — Асмодей польщенно потирает бороду. — Имя фокусника, актера или иного мастера сцены обязано звучать впечатляюще. Что же касается моих трюков… не будет большим секретом, если я скажу вам, что часть из них основана на ловкости рук, а другая — на умело подобранном реквизите. Понимаете ли, публика идет на представление фокусника ради мистификации. Люди платят за то, чтобы быть обманутыми. Я не смею их разочаровывать.

    Он делает паузу, чтобы отец Томас мог обдумать его слова.

     — Безусловно, даже на отдыхе я вынужден часть времени посвящать своему искусству. Я хожу на представления коллег — все так делают, даже те, кто будет уверять, что выше этого. Придумываю собственные идеи для иллюзионов. Обучаю ассистенток, обновляю и опробываю реквизит. Читаю книги о факирах или шаманах, откуда можно почерпнуть немалое. Наконец, тренирую руки.

    Асмодей вновь подбирает плоский камень, и тот начинает послушно мелькать между его пальцами, подчиняясь мельчайшим движениям.

  6. — Позволю себе с вами не согласиться, — покачал я головой в ответ. — Люди платят не за обман, а за чудо. Людям нужны чудеса — по этой же причине они приходят в церковь, если хотите. Правда, ваше шоу, я в этом уверен, куда  ярче и интереснее проповеди, потому в него и поверить легче. А за такое даже не жалко заплатить, а, как думаете?

    Глядя, как ловко Асмодей управляется с камушком, я снова задумался о том, что с нами случилось. 

    — А неужели вы никогда не воспринимали фокусы, как чудо? Только как ремесло? Мне кажется, все люди ищут чудесное, даже неосознанно. Вот, например… — я отвернулся от огня и поискал взглядом адвоката, который всё бродил неподалёку. — Господин Септембер! — негромко окликнул я его. — Подойдите к нам, будьте добры! Возможно, вы сможете разрешить наш спор? 

  7. Я все-таки дошел полную окружность, и только после этого отозвался на приглашение:

    — К вашим услугам. Какого рода спор?

    Учитывая все сложившиеся обстоятельства, я счел преждевременным озвучивать им прейскурант на услуги по разрешению споров.

  8.  — Об обмане и чудесах, — Асмодей живо разворачивается к новому собеседнику. — Как вы полагаете, что более необходимо людям, обман — или же чудо? Чего они ищут, что так отчаянно жаждут увидеть? Или, может, не так важно, стоит ли за чудом обман, главное — восторг и изумление, за которые они готовы платить?

  9. Обман вреден, чудеса — бесполезны, потому что невозможны. Но какое это имеет значение?

    — Юридическая сторона спора мне пока неясна, — я стараюсь звучать профессионально, — но если вы решили начать с метафоры, то могу сказать только, что предпочел бы чудо. Обман губителен, он разрушает причинно-следственные связи.

    Хотя грамотный обман нередко позволяет смягчить приговор.

  10. — А что насчёт того, как мы тут оказались? — спрашиваю я. — Это ведь больше похоже на чудо, чем на обман, не так ли?

  11.  — Я не верю в чудеса, — качает головой Асмодей. — Знаете, господа, бывает, я прихожу на новый иллюзион какого-нибудь знаменитого фокусника и вижу то, что любой другой счел бы чудом. Парение в воздухе, проход через зеркало, спасение из камеры с огнем. Публика кричит, свистит, рукоплещет стоя. Впечатлительные дамочки охают и падают в обморок. Что-то внутри меня тоже хочет заразиться экстазом толпы, пусть на мгновение поверить в чудо. Однако я всегда знаю: это обман.

    Он бросает свой камешек в огонь, подняв сноп искр.

     — Пока все вокруг ликуют, мой разум прикидывает, что использовал фокусник — механический реквизит, быстроту рук или гибкость ассистентки. Не всегда мне удается разгадать трюк, но почти всегда — определить, что передо мной обман. Хитроумный, маскирующийся под чудо, и все же обман. А теперь прошу вас, святой отец, вернуть мне камень, который я использовал для тренировок. Он под вашей левой ступней.

  12. Сначала я недоуменно смотрю на Асмодея, потом перевожу взгляд на свои ноги — на правую, на левую; и, наконец, подняв левую ступню, действительно обнаруживаю тот самый камешек. Я взял его в руки и поднёс к огню, рассматривая.

    — Быть не может! — воскликнул я. — Как вы это сделали? Погодите, — я жестом остановил собеседника. — Судя по тому, что вы говорили ранее, это точно обман. Это другой камень, просто похожий. Вы заметили, как я наступил на него, так?

  13. Асмодей разводит руками.

     — Вы предпочитаете чудеса, отец Томас. Пускай и это окажется чудом. Разумеется, не так эффектно, как превращение воды в вино, но оставим данную прерогативу церкви.

    Усмехнувшись себе в бороду — уж не сочтет ли священник его слова оскорблением доброй католической веры, он продолжает:

     — Значит, духовенство в вашем лице полагает то, что мы оказались здесь, чудом. А что думаете на сей счет вы, господин Септембер?

  14. Я не испытываю желания с ними общаться, но необходимость следить за разговором будит лучше, чем ходьба по границе тени.

    — Юриспруденция не признает чудес, — сообщил я. — Иначе с подобными допущениями многие алиби рассыпались бы. Что до моего мнения, если вы видите чудо — у вас недостаточно либо улик, либо знаний. Либо вас обманывают.

  15. На реплику о превращении воды в вино я только головой покачал. Ну да, складно говорить господин фокусник тоже умел, это, как-никак, было частью его шоу.

    — Что ж, я мог бы прочесть вам проповедь о важности и рационального познания, но, думаю, это усыпит вас окончательно, — грустно пошутил я. — Но я, всё же, буду надеяться, что остались ещё и последователи моей теории. Разве мы приходим к прогрессу не тогда, когда пытаемся понять чудо? 

  16.  — Я бы поспорил с вами, святой отец. Мы приходим к прогрессу, когда пытаемся понять явление. А чудеса, напротив, усыпляют наш разум. Чудо предполагает слепую веру. Без зрения же распознать, что перед тобой — мираж или действительность, возможности нет. Слепота не беспокоит лишь Фемиду, — он кривит губы в усмешке, косясь на адвоката.

  17. — Слепота не беспокоит и ваших зрителей, — я не отвечаю на его усмешку, хотя ее природа мне понятна. — Любое явление и есть чудо, пока вы его не поняли. Там, где не стремитесь понять, начинается глупость, а там, где боитесь, что не поймете — религия. 

    Хотел бы я, чтобы где-нибудь рядом с познанием начиналась и юриспруденция, но она имеет отношение разве что к людям и их законам. Никакой связи с законами мироздания.

     

  18. Я задумчиво покивал на слова Асмодея. 

    — Кажется, у нас здесь снова расхождение в трактовке понятий, — заметил я. — Я считаю, что чудо — это то, что не исчезает, когда в него не веришь. Понимаете? Его можно игнорировать, но оно всё равно будет существовать. Ему не нужна ваша вера, оно автономно, если хотите. Впрочем, с точки зрения… гм, юриспруденции — это вполне себе, гм… явление.

    Я поправил очки и подложил дров в костёр.

    — Надо же, я думал, уж в богословии-то я мастер. А, кажется, запутал и себя, и вас. 

  19.  — Чудо перестает существовать, когда начинаешь его исследовать, — парирует Асмодей. — И чем больше познаешь феномен, тем глубже понимаешь его природу. Чуду нет места там, где правит наука. Напротив, дикие, неизведанные земли порождают веру в чудеса и магию. Аборигены поселений, спрятанных далеко за горами, верят, что каждая звезда — жилище духа-хранителя. Остается ли это чудом, невзирая на то, что весь цивилизованный мир не разделяет их убеждений? Или же для того, чтобы явление было признано чудом, необходим церковный патент? 

    Он кладет котелок на колени и задирает голову, рассматривая растянувшуюся через небосвод звездную дорогу.

  20. — Посмотрел бы я, как бы вы объяснили паука размером почти с меня так же красиво, как звёзды, — проворчал я, впрочем, совсем беззлобно. — Хотя, если я могу говорить в этом месте от лица церкви, то их я бы как чудеса не классифицировал, уж больно зубастые. А вот то, как именно спасся господин Септембер — вполне себе чудо.

  21.  — Думаю, в тот момент мне было бы далеко не до объяснений, — смеется Асмодей, и тут же вновь становится серьезным: — И как же случилось чудесное спасение? Если есть какой-то надежный способ справиться с этими тварями, я бы предпочел о нем знать.

  22. — Боюсь, я воспользовался единственным, доступным мне — бегством, — хмыкнул я. 

    "Он обратился в бегство из-за паука": звучало не очень хорошо, но, делая скидку на обстоятельства, а также на то, что особой храбростью я не отличался, то в общем-то… Чего уж там.

    — Впрочем, лейтенант Микулэ, кажется, отбивался от него шашкой, — добавил я. — А вот господин адвокат вышел в рукопашную. 

  23. — Нам удалось их обмануть, — я с неохотой вспоминаю происшествие. — Как видите, в данном случае мы имеем два в одном — обман и чудо. Даже два чуда. Уверен, что науке неизвестны насекомые таких размеров. Чудо для любого энтомолога.

    Заметив, что священник все время говорит о существе в единственном числе, понимаю, что он не наблюдал развязку:

    — Их было много. Все совершенно одинаковые.

  24. Долго ли коротко ли, пока вы беседуете, ночь становится все более тихой и темной. Сон наваливается на вас к концу вашего дежурства, и вы, усталые, передаете свой пост следующей смене. 

Добавить комментарий